Графиня де Ла Фер

Де Ла Фер мчался вперед, ни о чем не думая. Казалось, он утратил способность думать… утратил способность… утратил… Графиня против его отношений с Анной. Все кончено… Все кон-че-но! Они должны расстаться, иначе жизнь девушки превратится в ад. Стоит графине просто дать людям понять, что она недовольна Анной, и единственное, что останется де Бейлям, это убраться из этих мест подобру-поздорову и как можно скорее… А любые его попытки защитить Анну лишь лягут отвратительным грязным пятном на ее репутацию. Граф ей не брат, не отец, не… муж. Значит — любовник! *** — Граф! Вы приехали? — барон де Мервиль коротал время под навесом возле псарни, с удовольствием наблюдая, как подросшие щенки весело волтузят друг друга. Увидев гостя, он вскочил на ноги, вышел ему навстречу и громко крикнул: — Эй, вы там, несите самого лучшего вина для моего лучшего сокола! Граф усмехнулся и снял шляпу. — Счастлив видеть вас в добром здравии, друг мой. — Артос, Артос, как же я вам рад! Пойдемте в дом, там прохладнее. Я тут совсем заскучал, знаете ли. Жена гостит в Лавардене, у тещи, ухаживает за ней. Мы с детьми навещаем их раз в неделю, малыши так любят бабушку! — Как здоровье мадам де Лаварден? Герцог опасался за ее жизнь… — Пока держится, но… Она очень слаба. Знаете, — барон взял из рук слуги принесенные бутылки и сам налил вино в стаканы, — хрупкая порода. Словно какой-то надлом внутри… Хорошо, что в Терезе этого нет. Она у меня — ух! — Надеюсь, баронесса здорова? — Да-да, слава богу, цветет, как роза. Жаль, на охоту не ездит, такие деньки стоят, аж до слез обидно! Вы ведь останетесь, граф? Сегодня уже поздно, а вот завтра с утреца затравим-ка мы косулю, а? Что скажете? Де Ла Фер опустил глаза и вздохнул. — Сделайте милость, Артос, уважьте старого друга! Я уж и не вспомню, когда вы гостили у меня в последний раз. Вот чтобы так запросто, а? — Хорошо, барон, я согласен. Де Мервиль даже захлопал в ладоши от удовольствия и, выпив вина, весело поинтересовался: — Артос, вы ведь не обижаетесь на меня за это прозвище? Тереза бранится, стоит только вас так назвать. Но, ей-богу, я ведь любя! — Я знаю, барон. Это было давно. Граф подозревал, что барон, старый греховодник и богохульник, специально придумал птице имя, созвучное названию святыни. Именно так звали того самого первого кречета, которого он подарил своему юному другу и охотнику виконту де Ла Фер. Артос. Вернее, Атос, потому что де Мервиль почти не выговаривал букву «р»… Как и когда имя птицы «приклеилось» к хозяину, граф не помнил. Кажется, виною был светлый с серой пестринкой камзол, опрометчиво надетый им на охоту… Де Ла Фер лишь посмеивался и не возражал, однако никто из его окружения, даже друзья-ровесники, не посмели вслед за бароном называть его Атосом. Де Мервиль между тем болтал без умолку, потащил графа смотреть молодых борзых, вступил в спор с псарями, потом велел организовать для них с графом купальню. В конце концов ему удалось отвлечь де Ла Фера от тяжелых мыслей. После купания, обильного ужина и вечера, проведенного за приятной беседой с бокалом отличного вина граф уснул с ощущением, что все будет хорошо. Утренняя охота тоже прошла прекрасно. Счастливый барон смеялся, утверждая, что чувствует себя почти юношей. — Эх, черт возьми, просто холостяцкий праздник какой-то! — воскликнул он от всей души, когда был подан обед. Рухнув на стул и подхватив с блюда зажаренный кусок недавно добытого оленя, он весело подмигнул графу. — Вот потому я и не женился столько лет! Мой совет вам, Артос, не торопитесь. Конечно, детишки — это благословение небес, я их обожаю. Видели бы вы моего старшего! Такой сорванец! Носится по двору, ни одна нянька угнаться за ним не может. Ну прямо как я в его годы! Да и баронесса — великолепная жена, но… Не торопитесь! Жизнь так прекрасна, а свобода — и вовсе бесценна. Граф улыбнулся и пожал плечами. — Кстати, я ведь думал, что вы не приедете. — Почему? — Так вы не принимали никого в последнее время, да и сами не выезжали без крайней необходимости, разве нет? Граф опустил глаза. — Я был занят. — А теперь, значит, освободились? — лукаво уточнил барон. — Вот и славно! А то мне тут всякие истории рассказывали, будто мой лучший сокол потерял свою зоркость. — Вот как? — голос графа звучал по-прежнему, только взгляд вдруг стал холодным и тяжелым. — Да я и слушать не стал, — продолжал весело барон, но его взгляд тоже изменился, став очень внимательным. — Ну, мало ли, ошибся, со всеми бывает. Или шалит птица, молодая еще, впечатлительная, необстрелянная… — Вы за этим пригласили меня, барон? — теперь холод звучал и в голосе. — Чтобы обсудить мою… охоту? Барон посерьезнел. — Я знаю, вы никому не обязаны давать отчет, дорогой граф, простите меня, старика. Все эти сплетни… Я просто волнуюсь за вас, да и Тереза, думаю, тоже. Брови графа невольно поползли вверх. — Вы хотите сказать, что даже ваша жена знает?.. — Да вся провинция знает, Артос! Вы ведь, образно говоря, травите зверя, не обращая внимания на владельцев угодий, по которым скачете… Граф стиснул руку в кулак, не позволяя ей лечь на эфес шпаги, резко встал из-за стола и, подойдя к окну, уставился невидящим взглядом в стекло. — Вы меня давно знаете, граф, — осторожно, но уверенно продолжил барон, — я скорее свою руку прострелю, чем позволю себе или кому-то еще вас оскорбить, но… Заканчивали бы вы как-то эту охоту, а то ведь ни соколу, ни добыче житья не будет. — Благодарю вас, барон, за совет, — ровным голосом ответил граф, медленно поворачиваясь. — Рад был погостить у вас, мы прекрасно провели время. Но теперь мне пора. Передавайте мои наилучшие пожелания баронессе и мадам де Лаварден. Барон с тяжелым вздохом встал и проводил гостя до дверей. Уже на пороге граф внезапно взглянул ему в глаза. — Она не просто добыча, — твердо сказал он, а барон прочел в его взгляде отчаянное «Я люблю ее. Вот и все». Де Ла Фер уже повернулся, чтобы уйти, когда барон вдруг положил руку ему на плечо. — Послушайте, граф, — с какой-то мрачной усмешкой заговорил он, — вам этого никто другой не скажет. Как бы ни донимали вас беррийские старухи, помните, что вы, лишь вы один — хозяин своей судьбы. С добычей или без нее жить дальше вам, а не им. *** Находясь под впечатлением от встречи с графом де Ла Фер, барон де Мервиль на следующий же день отправился в Лаварден навестить жену и тещу. — Вы слышали последние новости, кумушки мои? — воскликнул он, едва переступив порог. — Берри гудит, как растревоженный улей. Мадам де Лаварден мгновенно поняла, о чем пойдет речь, и бросила настороженный взгляд на дочь. Судя по тому, что Тереза вернула на комод вазу, в которую собиралась поставить преподнесенные мужем розы, она тоже обо всем догадалась. — Знатные невесты дружно плачут в платочки, а их мамаши плюются ядом. И весь этот переполох — из-за Артоса! Тереза скорчила недовольную гримасу. Барон, явно ожидавший такой реакции, весело засмеялся и хлопнул себя ладонями по толстым ляжкам. — Старый, слепой и глухой кречет опять умудряется шалить? — резко бросила молодая женщина. — Нет, радость моя! Шалит его молодой хозяин. — Послушайте, барон, я, кажется, просила вас не называть графа этим глупым прозвищем! — О, вы каждый раз так очаровательно злитесь, дорогая, что я не могу удержаться! Да и сам Ла Фер не против этого имени — оно ему подходит… Кошачьи глаза полыхнули гневом, Тереза поджала губы и, отвернувшись, занялась розами, в то время как барон принялся подробно рассказывать о похождениях графа. — Клянусь богом, впервые в жизни вижу, чтобы мужчина так потерял голову от любви! — подводя итог, заметил он. — Я кинулся было спасать молодого сокола из силков, но… увы, ничем не смог помочь. Слова мужа причиняли Терезе почти физическую боль. Словно издалека до нее доносились осторожные возражения матери: — Думаю, это ненадолго, барон. Страсть вспыхнула пожаром, но прогорит и потухнет… «Страсть…», «потерял голову от любви…». От любви… У Терезы кружилась голова. Она всеми силами старалась совладать с собой, как-то отвлечься от этих слов, что набатом звенели в ушах и не давали дышать. Стараясь сосредоточиться на чем-то другом, она обрезала стебли цветов и одного за другим ставила их в вазу. — Может быть, вы и правы, дорогая теща, — продолжал между тем барон. — Вот только за всю свою жизнь я не встречал человека более постоянного, чем Артос. И ему не позавидуешь. И знать, и простой люд на все лады треплют имя девушки, а он даже заступиться за нее не может. Ведь это только сильнее скомпрометирует ее… Рука Терезы предательски дрогнула, и нож, сорвавшись, глубоко вонзился ей в палец, обрызгав белые розы алой кровью. *** Голос барона звучал в ушах графа всю обратную дорогу. «Хозяин своей судьбы!» Де Мервиль знал, о чем говорил. В свое время, отстаивая свою холостяцкую свободу, он выдержал не одну осаду. В памяти невольно всплыли слова, не так давно сказанные Эсперансе: «Теперь вы хозяин: и для этого дома, и для меня, и даже для графини». Де Ла Фер невольно провел ладонью по лицу, словно прогоняя наваждение. Мысль поступить по-своему, нарушив волю матери, казалась почти святотатством, преступлением… Но разве не преступлением будет бросить любимую девушку, доверившую ему свое сердце и свое доброе имя? Он спешился в какой-то роще, сел прямо в траву и погрузился в нелегкие размышления. *** Поведение кюре все больше беспокоило Анну. Несколько дней назад, когда они были одни в храме, он внезапно схватил ее за руку со словами: — Что это? Ты слышишь? Словно кто-то плачет… Она с раздражением отняла руку и заявила, что надо больше спать и лучше есть, тогда и мерещиться ничего не будет. Отец Мишель вздохнул, поднял на нее взгляд, полный глубокой тоски, и, ссутулившись, ушел, ничего больше не сказав. Анна лукавила. Плач слышал не только кюре… А вчера вечером приходил метр Гроддо и они с кюре, вежливо извинившись перед Анной, ушли прогуляться и довольно долго о чем-то шептались… Длинный летний день приближался к своему концу, когда граф промчался по преобразившимся в лучах заката полям и снова спешился возле домика священника. Маленькая бедная комнатка была пуста. Граф быстро огляделся, толкнул дверь на лестницу и поднялся на второй этаж. Анна сидела на табурете у окна и расчесывала волосы. Заходящее солнце золотило белокурые пряди и мягко обрисовывало нежные черты ее лица и контуры фигурки. Граф застыл на пороге, пораженный красотой этой картины. — Анна… Она резко повернулась к нему и выронила гребень. — О! В следующее мгновение она была уже на ногах, протягивая к графу свои прекрасные, чуть загоревшие руки в непередаваемом жесте, соединявшем приветствие и мольбу. Секунду спустя он уже держал ее в объятиях, целуя и прижимая к себе, как самое драгоценное сокровище. Поцелуй прервался, но они продолжали стоять, прижавшись друг к другу, не замечая времени. «Вот она вся, в моих руках, у моего сердца, — думал граф. — Нежная, хрупкая, беззащитная…» Наконец Анна отстранилась и тихо спросила: — Вы приехали проститься, ваше сиятельство? — Проститься? — переспросил граф, не сразу возвращаясь к реальности из мира грез. — Почему? — Люди говорят, госпоже графине не понравилось, что вы уделяете мне так много внимания. И вы сразу уехали… Я подумала… Он глубоко вздохнул, взял ее руки в свои, заглянул в глаза. Потом подвел ее к небольшой лавке у стены, сел и усадил ее рядом. — Вы хотите расстаться со мной? — Я? — она невольно засмеялась. — Я хочу? О, если бы все зависело от моего желания! — И что же вы бы пожелали? Она не ответила, но устремила из-под ресниц такой многообещающий взгляд, что у графа перехватило дыхание. Еще мгновение он медлил, борясь с собой, прежде чем снова прильнуть к ее губам. Поцелуй был долгим и словно тягучим, потому что оба изо всех сил сдерживали свою страсть, понимая друг друга без слов. Когда же он наконец закончился, Анна прижалась щекой к груди возлюбленного. — О граф, — низким грудным голосом, идущим, казалось, из сокровенных глубин ее души, произнесла она, — моя честь, мое доброе имя, вся моя жизнь — в ваших руках. Прошу вас, оставьте меня! Защитите меня от меня самой, ибо я уже не властна над своим сердцем, — быстрым изящным движением она встала на колени и, завладев руками графа, молитвенно сжала их своими. — Люди в деревне уже шепчутся за моей спиной и готовы утопить меня в грязи. Если в вас есть хоть капля сострадания ко мне, будьте милосердны! Де Ла Фер смотрел в ее блестящие слезами глаза, слушал слова мольбы и чувствовал невероятное смятение. Неужели это правда? Неужели все это действительно происходит? С ним, с ней? Женщина, которую он любит больше жизни, призналась, что его чувства взаимны. Да разве есть на земле сила, способная заставить его отречься от этой женщины, отвергнуть ее, чтобы искать внимания других, угодных кому-то другому?! Она на коленях умоляет не покушаться на ее честь, словно он какой-нибудь разбойник, подкарауливший ее на дороге… Увы, она знает, как жесток этот мир! И кто, как не он, возлюбленный, должен стать для нее защитой? Даже если бы де Ла Фер перед приездом сюда не успел принять судьбоносное решение, дерзость которого все еще пугала его самого, он принял бы его в эту минуту. Поэтичность момента и красота Анны, ее чистота и искренность, ее беззащитность и надежда на его благородство — все это просто свело молодого графа с ума. Он решительно встал со скамьи, поднял на ноги Анну и, в свою очередь, преклонил перед ней колено. — Сударыня, я клянусь любить и оберегать вас от любой опасности до конца своих дней. Окажите мне честь, Анна, будьте моей женой!