Графиня де Ла Фер

Кати сидела на бауле с собственными вещами, собранными в дорогу, который теперь оказался ей не нужен. Она только что узнала, что графиня не берет ее с собой в Бражелон, и совершенно растерялась от неожиданности. Дверь в комнату распахнулась, пропуская Сюзон. После внезапной встречи с графиней Анабель в столовой, Кати сделала все возможное, чтобы избежать подобных недоразумений. Девушка была одета в форменное платье с передником, белокурые волосы спрятаны под кокетливый чепец. Вздернутый носик, россыпь веснушек и озорной взгляд — теперь Сюзон почти ничем не напоминала Анну. Однако, чтобы вернуть обратно их сходство, потребовалось бы меньше времени и усилий, чем ушло на старания его скрыть. — Не волнуйся, Кати, я все проверила, — весело заявила она, раскрыв стоящий у двери дорожный сундук и укладывая туда кружевной веер, который принесла. — Вот, ее сиятельство забыла в столовой. Ларчик с ручным зеркальцем, любимым серебряным гребнем и круглыми часами на цепочке для пояса я сюда же положила. — Спасибо, сестренка, — слабо улыбнулась Кати, подавая ей ключ от сундука. В коридоре послышался звон шпор, и на пороге появился мэтр Гроддо. — Вещи собраны? — спросил он, заглядывая в распахнутую дверь. — Можно выносить? — Да, — коротко ответила Кати, и Эсперансе отступил в сторону, пропуская в комнату дюжих лакеев, которые подхватили сундуки и унесли их вниз, чтобы погрузить в карету. Мэтр Гроддо подмигнул Сюзон и сообщил заговорщицким шепотом: — Там у Жу-Жу ее знаменитое миндальное печенье подоспело. Не хочешь попробовать? Девчонка подпрыгнула от радости, но, надо отдать ей должное, убежала только после того, как дождалась одобрительного кивка сестры. — Вот егоза! — восхитился ей вслед Эсперансе. Потом подошел к Кати и тихо опустился на стул рядом с ее баулом. — Что с тобой? Ты расстроена? Она повела плечами, словно поежилась. — Не-ет. Как я могу быть расстроена тем, что остаюсь здесь, дома, с вами?! Просто… Я не ожидала, что госпожа уедет без меня, и теперь думаю, как же она будет. Кто подогреет ей домашние туфли вечером? Кто принесет любимую шаль? А отвар трав по рецепту доктора Лаваля?.. — Не переживай, Кати. В Бражелоне тоже найдутся хорошие слуги, да и госпожа виконтесса позаботится о нашей госпоже, она ее очень любит. Ну, а рецепт отвара прямо сейчас на листке напиши, я с парнями передам, которые госпожу сопровождать будут. Да и не думаю я, что ваша разлука надолго. Ведь госпожа Анабель благословила брак сына, значит, скоро вернется. Кати чуть наклонила голову, сбоку бросив на собеседника короткий взгляд. «Ой, не все так просто, синьор!» — говорил он. — После того как примчался Ив за помощью и мы ускакали в погоню, графиня очень переживала за Анну, просто места себе не находила от волнения. Мне Сюзон рассказала. Девушка снова глянула на Эсперансе, причем с более явной досадой: «За Анну ли переживала?» Но молодой человек не заметил ее взглядов, либо не придал им значения. — Ее действительно едва не убили? — тихо спросила Кати после небольшой паузы. Мэтр Гроддо помрачнел. — Да. Даже два раза. — Надо же… Ты, как я вижу, рад, что его сиятельство на ней женится? — Пожалуй, рад. Да. А ты не рада? — Да чему же радоваться? Граф Оливье к высшей знати королевства принадлежит. Мог бы принцессу крови за себя взять. Или дочь пэра Франции, а он… Пришла очередь Эсперансе воззриться на собеседницу с удивлением и досадой. — Вот уж не ожидал от тебя такое услышать! Какой прок тебе-то в ее знатности? А ему? Если своей на троих хватит? Он встал, прошелся по комнате, остановился, глядя в окно. — Любит он ее, Кати. Больше жизни любит. С роду ни одну красавицу не отличал… Ну, разве что госпожу Терезу, но она не в счет. А тут на руках ее носить готов и светится весь от счастья, словно крылья за спиной выросли! — Да вижу я все, — вздохнула Кати. — Только меня и отец, и покойный кюре учили, что брак — дело серьезное, которое обдумывать и решать на трезвую голову надо. А то потом хлопот не оберешься… — Что-то ты становишься слишком серьезной, Кати, — сверкнув своими черными глазами, повернулся от окна Эсперансе. — Стареешь? — Нет. Просто новая должность обязывает, — она решительно поднялась на ноги и перешла на строгий, деловой тон. — Вы, господин управляющий, на егозу мою не заглядывайтесь — мигом на шею сядет. Да и интрижек между слугами я не потерплю. Уважение к дому — первое требование. Не мне вам напоминать. Закончив, она повернулась спиной к остолбеневшему мэтру Гроддо и вышла из комнаты. *** Граф поехал провожать мать и провожал так долго, что она, то ли в шутку, то ли всерьез, предложила ему уехать с нею в Бражелон. Де Ла Фер остановил карету, спешился, поцеловал руку матери и, еще раз заверив ее в искренности своих чувств, велел вознице трогать. А потом долго стоял на дороге, прижимаясь к теплой шее Клемана и глядя вслед экипажу графини. Его охватило по-детски сильное, необъяснимое, еще ни разу в жизни не испытанное чувство: будто теперь, когда матери нет рядом, с ним непременно случится беда. *** Обратно он ехал не торопясь, позволив коню самому выбирать дорогу, в результате чего в густых вечерних сумерках они оказались на околице Портоне. — Стой! — две рослые фигуры словно соткались из придорожных теней, преграждая путь всаднику. — Назовите себя, сударь, и объясните, зачем пожаловали. Граф усмехнулся. — Что, уже и хозяина не узнаете? Остановивший его верзила замялся, но ответил без тени смущения: — Как не узнать, ваше сиятельство? Но таков порядок! — Молодцы! — похвалил де Ла Фер. — Мэтр Гроддо здесь? — Да, ваше сиятельство, в церкви. Эсперансе как раз вышел из храма и устало потянулся, пряча зевоту, когда подъехал граф. — Добрый вечер, сударь. Все, церковь украсили. Завтра утром девушки еще свежих цветов принесут — и совсем хорошо будет. Граф кивнул. — Да, когда вы с госпожой Анабель уехали, прибыл барон де Мервиль. Сказал, что вы его пригласили. Мы устроили его в замке. Он, правда, хотел вас видеть, но я выразил опасение, что вы будете поздно. — Правильно, друг мой. Все разговоры подождут до завтра. Де Ла Фер смотрел на домик священника, на втором этаже которого в маленьком окошке горел свет. Эсперансе проследил за его взглядом и усмехнулся: «И ей не спится. Еще бы! Такое событие впереди…» *** Граф и Эсперансе очень удивились бы, узнай они, чем именно занималась в это время Анна. Она расстелила на полу старое одеяло, принесла в свою спальню жаровню с углями, свечу, приготовила несколько кусочков чистой ткани и небольшой тонкий стилет, принадлежавший когда-то господину де Бейлю. Здесь же стоял кувшин с настоем трав, который она приготовила еще утром, сразу после ухода графа. Руки Анны слегка дрожали, когда она сняла со стены зеркало, устроила его на полу, после чего разделась, села на одеяло перед своим отражением и медленно раздвинула бедра. Настоем надо будет тщательно смочить вход и еще там, внутри, чтобы стянуть кожу. А потом аккуратно поранить бедро, чтобы получилось замарать простыни кровью. От всех этих приготовлений завтра может быть куда больнее, чем было в ее настоящий первый раз, но… такова уж ее судьба… Нагота с детства приносила ей одни проблемы и неприятности. Вспомнить хотя бы, как снедаемые завистью девочки в монастыре, когда их водили мыться, норовили ущипнуть или оцарапать ее. Близость с отцом Мишелем почти не приносила удовольствия. Это был главным образом стимул, способ вдохновить, как-то подтолкнуть нерешительного, ни на что не годного соучастника, которого ниспослала ей судьба. Про ужас и омерзение, пережитые в руках сына тюремщика, а потом палача, говорить вовсе не приходилось. И вот теперь она приготовилась причинить себе боль, чтобы завтра иметь возможность обмануть мужа. А потом постоянно быть начеку, пряча оскверненное плечо… *** Когда граф вернулся в замок, уже совсем стемнело и большинство его обитателей разошлись по своим комнатам. Граф медленно поднялся по лестнице и уже хотел отправиться к себе, когда увидел дальше по коридору полоску света из приоткрытой двери и услышал ясный звучный голос, явно читающий стихи. «Английский», — невольно отметил граф и сделал еще несколько шагов, чтобы лучше слышать. Он давно уже не практиковался в этом языке, но простые строки словно сами собой сплетались в понятные образы, завораживая и увлекая. — Любовь — недуг. Моя душа больна Томительной, неутолимой жаждой. Того же яда требует она, Который отравил ее однажды. Мой разум-врач любовь мою лечил. Она отвергла травы и коренья, И бедный лекарь выбился из сил И нас покинул, потеряв терпенье. Отныне мой недуг неизлечим. Душа ни в чем покоя не находит. Покинутые разумом моим, И чувства, и слова по воле бродят. Читающий сделал паузу, и граф успел подумать: «Сонет? Только какой-то странный… Не хватает еще двух строк». — И долго мне, лишенному ума, — закончил чтец, — Казался раем ад, а светом — тьма! Де Ла Фер остолбенел, а чтец тем временем поинтересовался у кого-то по-прежнему на английском. — Ну, как тебе? — Очень точно. Прямо-таки словно про него написано. Только последние строки все наизнанку выворачивают. — Или, напротив, проясняют ситуацию, — судя по звуку, захлопнув книгу, подытожил читавший. — Ладно, Люк, давай укладываться спать. Завтра я тебе еще почитаю. У него про дружбу, на мой вкус, еще интереснее написано, чем про любовь. Граф наконец очнулся и как мог осторожнее вернулся к своей двери, стараясь не думать ни о ком говорили его гости, ни о смысле самого стихотворения. «Так, — мысленно отмахнулся он, — интересный сонет. Надо бы узнать имя автора…» *** Сумасшедший день подошел наконец к своему завершению. Войдя в свою спальню, де Ла Фер скинул камзол, прошелся по комнате и, сам не понимая зачем, остановился перед большим зеркалом, которое отразило его во весь рост. Медленно, задумчиво глядя на свое отражение, граф распустил шнуровку сорочки, вытянул ее из штанов и — тоже снял. Он смотрел на себя, полуобнаженного, и словно видел впервые. Завтра в это же время он будет уже женат и юная супруга будет ждать его в своей спальне… Де Ла Фер почувствовал, что его охватывает непрошеное волнение. Завтра у этого сильного гибкого тела, у этих черных густых локонов и гордого лица появится хозяйка. Граф невольно улыбнулся, наполовину нежно, наполовину насмешливо. Женщина, которая будет иметь на него права… Его женщина! Глупо было бы делать вид, что он не знает, как хорош собой. Ему говорило об этом зеркало. И заинтересованные взгляды дам, которыми они встречали и провожали его с ранней юности. И изысканные комплименты, которые он слышал наедине и даже в суете балов или приемов, произнесенные страстным шепотом, и которые читал в надушенных любовных записках. Время от времени он принимал соблазнительные предложения, доставляя удовольствие себе и им. Удовольствие, не более. Единственным исключением была Тереза. От воспоминаний об их свидании засосало где-то внутри, а к щекам прилила кровь, но граф не стал противиться накатившим эмоциям. Он хотел проститься с ними навсегда, оставляя в прошлом. Тереза была не просто какой-то красивой женщиной. Она была близким ему человеком. И, если уж быть до конца честным, ее поведение ошеломило де Ла Фера. Она изнемогала в его объятиях и, словно потеряв разум, стремилась покрыть его поцелуями — от мочки уха до пальцев ног. И шептала, шептала восторженные слова… Он инстинктивно почувствовал тогда, что им нельзя больше встречаться, что за взбалмошным порывом молодой женщины кроется что-то неизмеримо большее. И сейчас, в полумраке собственной спальни, позволив себе вспомнить ее страстное лицо, горящие глаза и сводящие с ума ласки, он вдруг понял, что Тереза… любит его. Однако думать об этом было поздно даже тогда. А теперь — тем более. С тех пор, как он увидел Анну, другие женщины просто перестали существовать. Он прощался с ними сейчас, глядя на свое отражение, вспоминая пережитые в разное время приключения: забавные, трогательные, поучительные. Их время прошло. Завтра перед богом и людьми он назовет женою ту единственную, которую выбрал, чтобы сохранить ей верность до конца своих дней… В дверь спальни осторожно заглянул Жан с халатом в руках и тихо сообщил: — Ваше сиятельство, ванна готова. *** Этот день наступил. Солнце сияло так, что было больно глазам. И его лучи, казалось, преображали все вокруг, делая его красивым и романтичным. Однако природа ликовала в одиночестве. Вокруг старого храма не теснились коляски и экипажи, слуги не сновали между замком и селом, не стояли группками тут и там, тихо сплетничая о своих господах. И церковь не была заполнена до отказа местными аристократами и представителями высшей знати. Не сияли в свете свечей бриллианты, рубины и сапфиры, отбрасывая на суровые стены огненные отблески. А ведь были в Портоне те, кто, как мэтр Огюстен, помнили бракосочетание родителей нынешнего графа… Сегодня о нем могло напомнить лишь изящное убранство почти пустой церкви и безупречно роскошный наряд невесты. Казалось, мысль о мезальянсе растворилась в воздухе и мешала нормально дышать. В церкви было всего несколько человек. Только свои. И те, на кого граф просто не счел нужным обращать внимание. Они смотрели на Анну и считали себя свидетелями ее фантастической победы, ее успеха. Они ошибались. Это было только начало! — Берешь ли ты, граф Арман-Огюст-Оливье де Ла Фер, перед свидетелями, которые здесь собрались… Кати, плохо спавшая в эту ночь, то и дело оглядывалась по сторонам, словно ждала кого-то. То ли боялась нового нападения графской родни, то ли надеялась, что ее хозяйка передумает, вернется и все-таки придет на венчание сына. После отъезда графини она чувствовала себя неуютно. — …присутствующую здесь девицу Анну де Бейль в законные жены… Ив стоял, прислонившись к колонне, в позе, не очень уместной для церкви. На его лице отражалось мрачное удовлетворение. Он с самого начала знал о планах Анны, одобрял и поддерживал их. И потому происходившее не удивляло его. Но и не радовало. После гибели отца он как-то резко и стремительно повзрослел. И его новый сосредоточенный взгляд вызывал у Анны невольную дрожь. — …чтобы любить и оберегать ее… Отец Мишель был бледен до зелени. Он смотрел на невесту в расшитых серебром кружевах и облаке газовой фаты, похожую на ангела, который наконец развернул свои крылья. Кюре видел ее и понимал, что ее нет — без пятен грязи и крови, без приторного аромата отравленной карамели. Видел, что ее крылья — лишь фантазия того, кто держит ее за руку. Мечта, которую она украла и присвоила. Но голос отца Мишеля звучал напевно и торжественно. Он не роптал на то, что крест тяжел, ибо у каждого он свой. Только глаза его, запавшие и потухшие, были глазами мертвеца. — …в горе и в радости… Мэтр Гроддо старательно не смотрел в сторону красавицы-невесты, чтобы не будить уснувших чувств. Он прикидывал, все ли готово в замке, не забыта ли какая-нибудь важная мелочь, но в голову лезли другие, совсем неожиданные мысли. Ярко вспоминался вчерашний разговор с Кати, ее осторожные взгляды, попытки скрыть свою досаду и раздражение. Вот уж о чем Эсперансе не подозревал, так это о том, что Кати против Анны. Да, она понимала, что должность камеристки при графине — огромная честь и завидная перспектива для Сюзон, она высоко ценила доверие госпожи Анабель, оказанное лично ей, — и тщательно скрывала свои истинные мысли. Но в чем же, черт его раздери, была причина такого отношения?! Гроддо ни минуты не верил в то, что Кати не хватало в Анне знатности или богатства. Вот если бы речь шла о лакее Жане, который графской родословной кичился так, словно имел к ней отношение!.. Но Кати?.. А еще в ушах все еще звучали ее последние слова, сказанные тем же тоном, каким так часто разговаривала мадре… Похоже, приударить за «егозой» ему тоже не удастся! — …в богатстве и в бедности… Барон де Мервиль был польщен: из всего беррийского общества его одного пригласили на эту, по сути, тайную свадьбу. В любом случае граф был не из тех, кто отступает и прячется, а взглянув в глаза его невесте, барон понял, что и она такая же. Так что беррийских дамочек ожидало, похоже, немало сюрпризов в самом ближайшем будущем. И мысль об этом заставляла барона в предвкушении улыбаться и потирать руки. — …в здравии и в болезни… Антонис ван Дейк тоже стоял в тени колонны с неизменной дощечкой в руках, но рисовать не мог. После того как он узнал вчера, что госпожа Анабель уезжает, поручив ему нарисовать портреты молодой графской четы, и в изумлении услышал имя будущей графини, его охватил настоящий страх. Колдовство! Вот каким было единственное объяснение, найденное им для собственных неясных опасений и необъяснимого поведения знатного вельможи. В конце концов, Элеонору Галигай казнили за колдовство всего несколько лет назад, а стало быть, ведьмы на земле Французского королевства не переводились… Более приземленно и трезво настроенный Люк не разделил его страхов, но дал ему с собой в храм четверговую соль в качестве оберега. — …пока смерть не разлучит вас? — Беру, святой отец. — А ты, Анна де Бейль, берешь ли… Солнце струилось сквозь цветные витражи собора, окутывая новобрачных нездешним светом, соединяя их души и сердца. — Беру. Отец Мишель сделал глубокий-глубокий вдох, словно ему никак не удавалось наполнить воздухом легкие, и странно тихо, дрогнувшим голосом закончил: — Объявляю вас мужем и женой. Что соединил Господь, человек да не разлучает! Граф де Ла Фер медленно и торжественно поднял пышную фату, закрывавшую лицо Анны. В его распахнутых глазах светился целый мир воплотившихся желаний и прекрасных надежд. Он провел ладонью по ее щеке, и она почувствовала, как та дрожит. Не в силах более сдерживать свое торжество, она зажмурилась и прижалась губами к его губам. Это было только начало!