Графиня де Ла Фер

Ее высочество принцесса Орланда очень любила мужа. После его гибели, она совершенно добровольно ушла от мира, по собственному желанию провела в монастыре многие годы, и тем не менее монастырские стены иногда начинали ее тяготить. В такие минуты она могла утащить свою помощницу Патрицию в темную трапезную и, закрыв двери, учить ее танцевать менуэт или сарабанду. Или, внезапно вскочив из-за рабочего стола и изящно обмахиваясь каким-нибудь монастырским документом, словно веером, могла пуститься в воспоминания о запутанных дворцовых интригах или любовных похождениях покойного короля, который, как известно, был большим выдумщиком по этой части. Патриция, затаив дыхание, ловила каждое ее слово и, словно зеркало, копировала каждый жест, каждый вздох, каждый поворот головы. Эти минуты приносили обеим дамам столько радости, такой редкой в монастыре, что аббатиса не находила сил отказаться от них и старательно гнала от себя мысль о том, насколько будоражат ее рассказы юную, но очень умную и решительную монахиню, рождая в ее сердце совсем не монашеские мечты и стремления. *** Анна быстрым шагом возвращалась в замок от графского озера. Настроение у нее было приподнятое. Все получилось как нельзя лучше: она ловко избавилась от одного опасного свидетеля и показала другому, какая судьба его ждет, если он забудет свое место! Удачно получилось, ничего не скажешь! Теперь желательно было незаметно вернуться в замок. Дверь, ведущая в кухню, была приоткрыта, и молодая женщина бесшумно скользнула внутрь. Узкий полутемный коридор был пуст. Жу-Жу возилась, что-то напевая, в одной из кладовых. Анна прошла в саму кухню и пересекла ее, когда услышала голоса. Навстречу ей, оживленно переговариваясь, шла целая компания. Графиня быстро оглянулась по сторонам: она стояла почти у подножия еще одной лестницы, ведущей наверх. Быстро взбежав на один пролет, она замерла, прислушиваясь. — …Очень искусный художник, — говорила Кати. — Я видела портрет госпожи Анны, который он нарисовал для ее сиятельства, — удивительная работа! — Да, — с восторгом подхватил Эсперансе. — Я тоже его видел! «Для ее сиятельства? — Анна невольно насторожилась. — То есть для старухи-графини? А я думала… И зачем ей мой портрет, интересно?» Компания между тем прошла на кухню и, судя по тому, как гремели лавки, рассаживалась за столом. — А я тоже очень люблю рисовать, — раздался звонкий голосок Сюзон. — Только я больше цветы или мотивы для вышивки рисую. — Друзья, — строго прервала ее Жу-Жу, — я специально все со стола убрала, помыла и вытерла его насухо, чтобы мы ничего не испортили. Давай, Люк, не томи. Развязывай свою папку! Все это время молчавший лакей ван Дейка громко хмыкнул: — Как скажешь, Жу. Дальше какое-то время ничего не было слышно, кроме шелеста бумаги и восхищенных вздохов. Анну разобрало любопытство. Она осторожно спустилась в коридор и появилась на пороге кухни, словно только что вошла туда из покоев замка. — Та-ак! Вот вы все где! — строго заявила она, сдвинув брови. Вся компания живо вскочила на ноги, поспешно кланяясь. Эсперансе начал было что-то говорить, но Анна остановила его скупым властным жестом, до того естественным, словно всю жизнь только и делала, что повелевала. — Что это у вас? Она подошла к столу, на котором были разложены рисунки, выполненные углем и сангиной. — А месье ван Дейк позволил вам взять это? — по-прежнему строго усомнилась она. Люк энергично кивнул. — Да, миледи. Мой господин не возражал. Это только эскизы, наброски. — Наброски? Она небрежно перекладывала работы. Руки-руки-руки: старые, молодые, детские, мужские, женские, грубые, изящные, в перчатках и без. Вот локон, выбившийся из-под чепца, вот часть лица: небритая щека, ухо с большим кольцом-серьгой и завитки курчавых волос… Внезапно среди этих фрагментов Анне попался вполне законченный рисунок. Это был молодой мужчина в небогатой одежде. Черные пряди волос обрамляли лицо, выглядывая из-под капюшона. Высокий лоб, упрямый подбородок, смелый, уверенный взгляд. Он стоял, широко расставив ноги, обеими руками опираясь на огромный — по самую грудь! — лук. За спиной у него притаился колчан со стрелами, у бедра висел меч. — Кто это? — спросила заинтригованная Анна, не успев справиться с невольным восхищением. — Это Робин Гуд, — ответил Люк. — Английский народный герой. Анна, да и все на кухне воззрились на Люка с интересом, ожидая продолжения. — То есть не совсем он, конечно, — лакей немного замялся, подыскивая правильные слова. — Таким мой господин представил его себе. Он жил во времена короля Ричарда Львиное Сердце и был благородным разбойником. Сюзон испуганно ахнула. Анна снова перевела взгляд на рисунок. Разбойник? Вот уж ничего разбойничьего в этом красавце точно не было! — Робин Гуд собрал ватагу вольных стрелков, — продолжал Люк, ободренный всеобщим вниманием. — Они жили в Шервудском лесу, грабили богатых и раздавали деньги беднякам. «Вот оно что?! Бунтарь и борец за справедливость! Тогда понятно… — Анна невольно улыбнулась своим мыслям. — Я бы, пожалуй, позволила такому себя обокрасть…» Вдруг показалось, что над головой зашумели вековые дубы, запахло дерном, прелой листвой и дымом костра. Где-то совсем рядом засвистели стрелы, зазвенели, сшибаясь, мечи, послышались громкие голоса мужчин… Анна решительно мотнула головой, прогоняя морок, и положила портрет на стол. — Это… это, конечно, очень занимательно, — кашлянув, чтобы придать голосу твердость, заявила она, — но я пришла сюда не за этим. Я искала вас, сударыня! — она перевела взгляд, снова ставший строгим, на затрепетавшую Сюзон. — Ступайте за мной и извольте приступить к своим обязанностям. Девчонка почтительно присела в реверансе и, бормоча извинения, покинула кухню следом за молодой графиней. *** Де Ла Фер понимал, что Анне придется многому научиться, и решил начать обучение без промедления, но с самого простого, на его взгляд, и приятного занятия — с танцев. Учитель, мэтр Гальярдо, явился, когда господа в обществе барона де Мервиль заканчивали завтракать. Барон предложил свою помощь в затеваемом деле, заметив, что куранту, по его глубокому убеждению, невозможно освоить, если в процессе обучения участвует меньше трех пар. Господин учитель, которого пригласили в зал, высказал самую горячую солидарность с этим мнением. Он даже привез с собой двух дам — своих кузин — как раз для этих целей. Граф поразмыслил минуту и заявил, что одной дамы, в пару барону, будет достаточно, если она поклянется сохранить в тайне подробности занятия. После чего позвал мэтра Гроддо и Кати, чтобы они составили третью пару. Анна была в приятном волнении, почти в предвкушении. Мэтр Гроддо тоже с удовольствием откликнулся на распоряжение графа. Танцевал он вполне сносно и за год траура успел соскучиться по этому занятию. А вот Кати была просто в ужасе. Не смея возражать хозяину, она едва слышно жаловалась партнеру, что слишком неуклюжа, что непременно отдавит ему ноги, все забудет и даже запутает всех остальных. Волновалась Кати напрасно. Ее ошибок, которых на самом деле было гораздо меньше, чем она думала, никто не замечал. Все внимание было направлено на графиню. Анна быстро поняла, что подсмотренные когда-то у матушки аббатисы па ей не помогут. Улыбка исчезла с ее лица. Она сосредоточенно нахмурила брови и попросила мэтра Гальярдо повторить ее партию несколько раз. После этого все встали в пары и принялись повторять вместе с ней, снова и снова, пока у нее не начало получаться. По мере того, как она выучивала партию, морщинки между бровями разглаживались, на лицо возвращалась улыбка, а движения приобретали легкость. Барон де Мервиль, не привыкший проводить столько времени на танцевальном паркете, изрядно пожалел, что ввязался, и несколько раз порывался сбежать, но Анна не отпускала его, умоляя не бросать утопающих посреди Луары. Де Мервиль уже готов был поступиться гордостью и сослаться на свой преклонный возраст, когда дверь танцевального зала открылась и на пороге возник взволнованный Жуль, лакей барона. Граф велел музыкантам замолчать, а барон воскликнул почти с надеждой: — Что-то случилось? — Новости из Лавардена, сударь, — ответил Жуль и, подбежав, шепнул что-то на ухо хозяину, который никак не мог отдышаться. — С Терезой? Глупости! — махнул рукой барон. — Держу пари, они все перепутали. Должно быть, это госпоже Лаварден плохо, а не моей жене! Жуль замотал головой и снова попытался что-то сказать ему на ухо, но тот отмахнулся и повернулся к хозяевам замка. — Дорогой граф, прелестная графиня, прошу меня простить, — сказал он с поклоном. — Похоже, события в Лавардене требуют моего присутствия. Счастлив был провести это время с вами! *** Тереза сидела на летней террасе и писала письмо кузине. С некоторых пор между нею и Флер-де-Лис завязалась оживленная переписка, в которой они в основном обсуждали скандальное поведение графа де Ла Фер и злословили по поводу его нищей пассии, которую называли «церковной мышью». Было раннее утро, из сада доносилось пение птиц… Внезапно эту идиллическую тишину нарушил стук копыт. Тереза нехотя оторвалась от письма, подумав, кому это приспичило беспокоить их с матушкой в такую рань. Клодет, видимо, посетила та же мысль, и любопытная девушка выскочила из комнаты, даже не дожидаясь распоряжения. Вернулась она почти сразу: — Это герцог! Тереза кивнула и отложила свою писанину. У нее появился более простой способ узнать последние беррийские сплетни. Приказав Клодет подать гостю вина и легкую закуску, она направилась в комнату матери. — Ваша светлость, этого не может быть! — услышала она взволнованный голос мадам де Лаварден, доносившийся из-за приоткрытой двери. — Думаю, вы ошиблись или как-то неправильно истолковали… — Моя дорогая, вы наивное дитя, несмотря на седину, которая так вам к лицу! — нежность в голосе герцога удивительным образом соседствовала с раздражением. — Ваш драгоценный зять еще вчера прислал мне письмо, смысл которого невозможно истолковать неправильно. Вот, послушайте. Герцог, видимо, полез за письмом. Тереза остановилась возле двери, скованная дурным предчувствием. — «Дорогой герцог, это событие произошло, и я был его свидетелем. Пишу вам лично, чтобы вы получили информацию из первых рук и не слушали сплетников. Граф де Ла Фер женился». Тереза распахнула дверь и замерла на пороге, бледная, с широко раскрытыми безумными глазами. — Как женился? — А вот так, сударыня, — герцог взмахнул письмом, которое держал в руке, — самым безответственным и скандальным образом! Мадам де Лаварден пыталась подавать герцогу какие-то знаки, но он не обратил на это внимания, весь во власти праведного возмущения. Тереза смотрела на него и отказывалась понимать очевидное. — Женился на Флер-де-Лис? — Да при чем здесь Флер-де-Лис?! Она заперлась в своей комнате и второй день отказывается от еды! — То есть вы хотите сказать, что граф де Ла Фер женился на этой… церковной мыши? — медленно, почти по слогам произнесла Тереза. Герцог хотел было одобрить удачное прозвище, но что-то в голосе молодой женщины заставило его промолчать. Грудь Терезы, сдавленная корсетом, вздымалась все чаще и выше, глаза метали молнии. — Но вы уверяли меня, что этого никогда не случится! Вы! — она выбросила руку в обвинительном жесте, словно пригвоздив мать к креслу, в котором та сидела. — Вы говорили, что де Ла Фер не женится на мне, потому что я никто. — Моя дорогая, вы не никто… — начал было герцог, но Тереза не дала ему продолжить. — Вы заставили меня выйти замуж за этого старого болтуна, потому что для графа я могу быть лишь другом. Или любовницей. Но не женой! А ведь он мог полюбить меня! — Но не полюбил, — попыталась образумить дочь мадам де Лаварден. — Потому что я ему не позволила! — Тереза сорвалась на крик, лицо ее исказилось от гнева и отчаяния. — Я никогда не поощряла, не слушала, не поддерживала такие разговоры, вместо того чтобы вести себя иначе. И что теперь? Он женился на какой-то нищей нахалке, которая еще больше никто, чем я?! Разве это справедливо? Разве она может быть той безупречной спутницей, которую он заслуживает?! — Тереза, прошу вас… — Я дочь герцога Беррийского! И у меня была возможность воплотить в жизнь мою самую прекрасную мечту. А теперь? Что мне делать теперь, когда это ничтожество украло мою мечту? Украло жизнь, которую хотела прожить я? Счастье, о котором я грезила? Как мне жить дальше?! Голос изменил ей, воздуха не хватило, и, прижав руки к груди, Тереза потеряла сознание. — Эй, кто-нибудь! — крикнул герцог. В ту же секунду в дверях возникла Клодет и едва не выронила поднос с закусками, который держала в руках. Поставив его на стол, она поспешила на помощь своей госпоже. — Соли, нюхательные соли неси, — бросил ей герцог, поднимая дочь с пола и укладывая на кушетку. — Это просто обморок. — И пошли, пожалуйста, за доктором Лавалем, — добавила мадам де Лаварден. — Уверена, это не просто обморок. — Это все ваши женские глупости! — расстроенный, раздраженный, почти испуганный вспышкой Терезы, его светлость с трудом пытался взять себя в руки. — Тогда уж пошлите и в Ла Фер за бароном. — Возможно, с этим не стоит спешить… — Почему еще? Он ее муж, вот что главное. А все эти «мечтала», «хотела», «полюбил — не полюбил», «справедливо — неправильно»… Одна голодовку объявляет, другая — вот! — он указал рукой на распростертую Терезу. — Причем граф ни одной из них ничего не обещал, — на всякий случай заметила мадам де Лаварден. — Вот именно! — воскликнул герцог. — Напридумывают себе. С ума сойдешь с ними! Так, — он быстро взял со стола свою шляпу и перчатки, — прошу вас, моя дорогая, образумьте мою дочь, когда она придет в себя. А я… я образумлю другую! Когда за ним закрылась дверь, мадам де Лаварден сокрушенно покачала головой. — Я пытаюсь образумить ее долгие годы, ваша светлость, но безуспешно. Мадам оказалась права. С Терезой случился нервный припадок. К вечеру у нее начался жар, она впала в беспамятство. Вызванный из Ла Фера барон посидел у ее постели около часа, после чего заявил, что забирает жену домой, в Мервиль. *** Теплый летний вечер окутал замок, словно легкое звездное одеяло. Какая-то пичуга насвистывала свою незатейливую песенку в кустах на берегу графского озера. Супруги де Ла Фер медленным шагом возвращались с прогулки верхом, наслаждаясь тем, как приближение июльской ночи преобразило хорошо знакомые и любимые места. Когда они спешились во дворе замка, то услышали звуки лютни. Де Ла Фер бросил поводья конюху и, сделав знак жене, осторожно подошел поближе, пользуясь тенью высокого крыльца. Никем не замеченные, они стояли в темноте, смотрели и слушали. У двери в кухню расположилась уже знакомая Анне компания прислуги. В центре сидел Люк. Справа от него в небрежной позе и с музыкальным инструментом в руках расположился ван Дейк, а слева устроилась Жу-Жу, на которую англичанин время от времени бросал выразительные взгляды. Художник снова пробежал пальцами по струнам, и — Люк запел. — Неплохо поет, — тихо отметил граф. — Красиво. — Вы понимаете? — с надеждой отозвалась Анна. — Да. Это баллада о Робин Гуде. Что-то вроде «В зеленом Шервудском лесу Звенит призывно рог, Несутся сорок молодцов Сквозь чащу без дорог. Их подвиги лихие ждут. Зовет их славный Робин Гуд». Голос графа сплелся с пением Люка и звенящей, призывной мелодией лютни. Анна вспомнила прямой взгляд из-под черной челки, капюшон, огромный лук в крепких руках, уверенную полуулыбку… С последним аккордом затихла лютня, компания встала на ноги и тихо потянулась внутрь через кухонную дверь. Граф закончил переводить балладу и, помолчав, добавил: — Красивая сказка. — Сказка? — возмущенно воскликнула Анна. — Но я слышала, что Робин Гуд — народный герой англичан. Как для нас Жанна д`Арк. Это не сказка. Он жил на самом деле и был благородным разбойником. Граф пожал плечами. — Благородные разбойники — это те, кто посмел похитить вас, дорогая графиня, накануне нашей свадьбы. Во всех других случаях, смею заметить, благородство и разбой просто несовместимы. Анна вдруг стало до слез обидно. Она внутренне ощетинилась. — Значит, вы не допускаете, что человек таким образом стремился восстановить справедливость? — Не допускаю, — граф с недоумением смотрел на супругу, желая понять, почему она так разволновалась. И это был первый раз, когда она так явно выразила свое несогласие с ним! — Воровство, разбой — это грех и преступления, никаким стремлением к справедливости их оправдать нельзя. — Графиня поежилась при этих словах, что не укрылось от глаз мужа. — Кроме того, я не верю в некую вселенскую Справедливость, сударыня. Мне приходится быть судьей, поэтому я точно знаю, что справедливость применима к каждому конкретному случаю. Причем каждая сторона конфликта видит ее по-своему. Думаю, шериф Ноттингемский, местные рыцари или аббаты, которых грабил Робин Гуд, отнюдь не считали это справедливым. — Вы… — Анна потупила глаза и поспешила свернуть опасный идеологический спор. — Вы знаете и другие истории о его приключениях? Не только ту балладу, которую переводили сейчас? О, расскажите, прошу вас! Граф несколько мгновений продолжал внимательно смотреть на жену, словно хотел вернуться к затронутой серьезной теме, но потом рассмеялся, обнял и привлек ее к себе. — Я вам даже спою, благородная леди, но с одним условием — вы обещаете подарить бедному менестрелю поцелуй в награду за его искусство. Анна тоже засмеялась, как могла весело, и кивнула. Граф крепко взял ее за руку и повел за собой в замок.