Графиня де Ла Фер

Он видел, как они летели вниз! Время вдруг замедлилось, воздух стал тягучим и вязким. Он рванулся вперед, чтобы поймать, чтобы защитить, но не смог прорваться сквозь невидимые путы. Не успел! Они ударились о ступени! В глазах потемнело, дыхание перехватило, и что-то словно оборвалось внутри. «Сердце», — подумал он. *** Руки Кати тряслись так, что она никак не могла вставить ключ в замочную скважину. Ноги ее едва держали, поэтому, когда дверь в ее комнату наконец распахнулась, она едва смогла закрыть изнутри задвижку и добраться до кровати, прежде чем рухнуть на нее, уничтожая наглаженную, накрахмаленную красоту своего лучшего платья. Тяжело дыша, она лежала ничком на покрывале, снова и снова прокручивая в мыслях увиденный ужас. Графиня Анна столкнула мадемуазель Флер-де-Лис с балкона! Как бы дико это ни звучало — Кати привыкла верить своим глазам, и теперь глаза однозначно говорили ей, что она стала свидетелем убийства. Она видела, как Анна отобрала у юной герцогини какую-то бумагу, сунула ее в кадку с цветами и мало что не разбежалась, толкая соперницу к краю балюстрады. Кати видела, что сама Анна пыталась удержаться на краю, но то ли потеряла равновесие, то ли руки скользнули по обломкам перил, то ли Флер-де-Лис схватилась за нее и утянула за собой. Так или иначе, но они обе упали вниз. Флер-де-Лис умерла почти сразу, на руках у отца. А графиня Анна отделалась парой ссадин и поцарапала подаренный мужем перстень с сапфиром! Когда девушки упали на ступени, она оказалась сверху! Правда, она до сих пор была без сознания, порученная заботам доктора Лаваля, но Кати не сомневалась, что она очнется абсолютно здоровой. Почему? Потому что сам черт ей ворожит! В дверь постучали. — Кати, — позвал снаружи мэтр Гроддо. — Кати, ты здесь? Тебе нехорошо? Открой, пожалуйста. Кати вздохнула и, собрав все силы, встала с кровати. — Со мной все нормально, — как могла спокойно произнесла она, отодвигая задвижку и впуская незваного гостя. — Просто я потрясена случившимся. — Как и мы все, — Эсперансе вздохнул, поставив свечу, которую держал в руке, на стол. — Ты очень бледна. Софи сказала, ты бежала через зал и на тебе лица не было. Кати отодвинулась дальше от света, пряча глаза. — Я видела, как они упали. Через окно столовой. Мэтр Гроддо резко втянул воздух и медленно понимающе кивнул. — Да, после такого надо прийти в себя… Оставайся. Я справлюсь сам. Кати выдавила слабую улыбку. — Спасибо. А… как там? — Все перепуганы. Граф попросил у гостей прощения за то, что наш праздник закончился такой трагедией… Большинство захотели уехать. Граф дал им провожатых. Сейчас в замке размещают тех, кто решил остаться до утра. — Тогда ступай, — Кати шагнула к двери и открыла ее, выпроваживая гостя. — Тебе надо проследить, чтобы все было в порядке. — Да. Увидимся утром, Кати. *** Анна уже несколько минут как пришла в себя, но тщательно это скрывала, прислушиваясь к своим ощущениям и звукам вокруг. Два незнакомых голоса громким шепотом спорили совсем рядом. — Говори быстрее, Сесиль! — приказал мужской голос. — Граф ушел всего на пару минут. — Да что говорить-то? — с досадой ответил женский. — Вы и сами все поняли. — Опять твои пророчества? — Не пророчества, а верные приметы, сударь. Лицо, грудь, еще кое-что. Скажите, я когда-нибудь ошибалась? — Два раза. Или три. — Хорошо! А сколько раз оказывалась права? — Ну, больше пятидесяти раз, по-моему. — Положим, шестьдесят семь, но это не так важно. — И тем не менее я настаиваю на том, чтобы ты держала язык за зубами. Тем более в этом случае. Может, падение еще будет иметь последствия? — Но ведь кровотечения нет! — А если будет? — Не будет! Она здоровая сильная женщина. Я такую породу знаю. Выносит и родит в срок. И столько, сколько муж захочет! — Дай-то бог, Сесиль, дай-то бог! Мы просто подождем, пока я тоже увижу верные приметы, а потом сообщим графине Анабель. — Хотите, чтобы бабушка узнала раньше родителей? — У меня есть четкие указания, сударыня. — Что ж, вам виднее, доктор. Поступайте, как знаете. Разговор оборвался. Анна лежала, затаив дыхание, чувствуя, как ее охватывает сумасшедшая безудержная радость. Родители! Доктор сказал, что старуха графиня станет бабушкой, а они с графом — родителями! И пусть это пока не точно, само предположение на вес золота. Что может лучше укрепить ее положение, чем рождение наследника?! В эту минуту хлопнула дверь, раздался звон шпор, стремительные шаги… Кто-то сел на ложе рядом с ней и сжал ее руку теплыми сильными пальцами. Не в силах больше притворяться, она глубоко вздохнула и открыла глаза. — Анна! Анна, жизнь моя, как ты себя чувствуешь? — взволнованный граф обернулся куда-то за спину. — Мэтр Лаваль, она пришла в себя. — Оливье, — тихо выдохнула Анна, смакуя это слово, словно сладкое лакомство, не в силах сдержать радостную улыбку. — Где я? Что случилось? — В своей спальне, дорогая. Ты жива, это главное. В следующие несколько минут доктор учинил ей подробный допрос и, выяснив, что у нее ничего не болит, посоветовал провести пару дней в постели, после чего оставил супругов одних. Тогда Анна решила, что наступил подходящий момент «вспомнить» все произошедшее. — О, граф, — начала она испуганно, — а та девушка… мадемуазель Флер-де-Лис… Мы же были вместе там, на балконе… Что с ней стало? Де Ла Фер опустил голову, и густые черные пряди волос упали ему на лицо. — Она погибла, — тихо сказал он. — Но как же это? — растерянно пробормотала Анна. — Этого же не может быть… Невозможно! Я не хотела! Боже, как такое могло произойти?! Слезы хлынули из ее глаз, и она с рыданиями кинулась на подушку, проклиная себя за смерть Флер-де-Лис. Граф, сам полный скорби и сожалений, обнял ее, прижал к груди и постарался утешить, как мог, объясняя, что всему виной стало рассохшееся дерево перил балюстрады. *** Тереза металась в бреду почти месяц. Доктор Лаваль даже посоветовал барону пригласить врача из Парижа, который лучше разбирался бы в нервных женских расстройствах. Барон выслушал его, кивнул и велел Клодет постоянно быть у постели больной. Подменял ее он сам. Горничная прекрасно понимала, почему барон не хочет допускать к постели жены посторонних. Бедная Тереза снова и снова повторяла в бреду свою главную тайну, ту, которую старалась скрывать даже от себя и — особенно — от мужа. Клодет не на шутку боялась за свою госпожу: ведь теперь, когда она очнется, ей не миновать его гнева. Впрочем, сам барон, хоть и стал более серьезным и задумчивым, чем раньше, совсем не переменился к жене, так же внимательно и нежно ухаживал за ней и даже велел привезти в Мервиль мадам де Лаварден, чтобы и та получала должный уход. В тот день, когда Тереза пришла в себя, барон де Мервиль сидел в кресле рядом с ее кроватью и медленно пил вино. — О, вы здесь, сударь? — немного удивленно произнесла Тереза, приподнимаясь на постели и снова падая обратно. — Кажется, я немного приболела… — Да, немного, — со странной полуулыбкой согласился барон, отставив стакан и внимательно глядя в бледное исхудавшее лицо жены. — Не вставайте, вы еще слишком слабы. — Но как же мама? Она жива? — встревожилась Тереза. — А дети? Они здоровы? Улыбка барона стала шире и теплее. — Очень рад, сударыня, что самые важные вопросы у нас по-прежнему общие, и спешу вас успокоить: ответ на оба — положительный. Тереза глубоко вздохнула, удобнее устроилась на кровати и тоже улыбнулась мужу. — Вас я тоже рада видеть в добром здравии, дорогой супруг. Надеюсь, мое нездоровье не доставило вам лишних хлопот? Барон хмыкнул, на этот раз лукаво. — Пойду позову Клодет. Она покормит вас и расскажет все свежие сплетни. Бойкая горничная напомнила Терезе о том, что явилось причиной ее болезни, и в подробностях рассказала, как эта болезнь протекала, так что молодой баронессе стало невыносимо стыдно перед мужем. Честно говоря, она не ожидала от него такой мудрости и великодушия: ни слова упрека, никакого выяснения отношений. Он был с ней прежним и от нее, похоже, ждал только одного — чтобы она тоже была с ним прежней. Баронесса отправилась в церковь, исповедалась и причастилась, поклявшись себе впредь беречь душевное спокойствие супруга. Но она не перестала любить графа Оливье. Больше того, теперь она любила его еще глубже и серьезнее. И ничего не могла с этим поделать. Когда барон собрался на бал в Ла Фер, Тереза уже вставала с постели и ходила без посторонней помощи, но о танцах не могло быть и речи, а все туалеты требовали обновления, потому что висели на хозяйке, как на вешалке. Молодая женщина сама сказала мужу, что еще не готова к таким мероприятиям, и в награду за это барон обещал ей рассказать о празднике в Ла Фере во всех подробностях. Он вернулся домой в двенадцатом часу, усталый, но довольный, а утром сразу отправился на половину жены, уверенный, что она изнывает от любопытства. — Я велел Клодет подать вина к завтраку, — сказал он, поставив на стол корзинку с гостинцами. — Графиня де Ла Фер передала вам, сударыня, засахаренных фруктов и печенье, которое так удается их кухарке. Тереза невольно поморщилась, но спохватилась и выразила свою благодарность. — Интересная все-таки штука — жизнь, — заметил барон чуть позже, когда Клодет подала завтрак, разложила лакомство по тарелкам, наполнила бокалы и ушла. — В Священном Писании сказано: «Где сокровище ваше, там будет и сердце ваше». И каждый из нас находит свои сокровища там, где может. Иногда в самых неожиданных местах. Он пригубил вино и посмотрел на жену сквозь рубиновую жидкость. — Вот меня, к примеру, тоже в свое время отговаривали брать в жены парня в юбке. Но я поступил по-своему и — не жалею. Тереза смущенно потупилась и даже слегка покраснела. Комплимент был сомнительный, но это был комплимент! — А некоторые, — продолжил между тем барон, — свои сокровища умудряются и вовсе в грязи отыскать. — Так вы считаете, что Анна — сокровище? — медленно подняла глаза Тереза. — Еще какое! Вы бы ее видели вчера! Вся провинция в шоке, но вынуждена это признать. Даже Флер-де-Лис отправилась к ним на прием, хотя все были уверены, что она не согласится. Тереза хотела что-то ответить, но в этот момент в дверь постучали и тут же распахнули ее, не дожидаясь позволения. На пороге стояла Клодет, бледная, с вытаращенными глазами. — Мадам Тереза, там герцог… Он требует вас и… Он, кажется, не в себе, все твердит, что кто-то умер. *** Анна забылась коротким тревожным сном всего на пару часов. Граф крепко спал, прижимая ее к себе, и, проснувшись, молодая женщина постаралась как можно осторожнее выбраться из постели, чтобы не потревожить его сон. В спальне царил глубокий плотный полумрак. Даже лунный свет не проникал через щель между шторами. Анна не без труда нашла туфли и пеньюар, взяла в руки подсвечник и тихо выскользнула из комнаты. Луна пряталась за тучами, но на террасе все равно было достаточно света, чтобы отыскать в кадке с цветами спрятанный там документ. Но бумаги не было. Анна почувствовала, как сердце сковывает ледяная волна страха. Отсутствие документа могло означать только одно: его кто-то взял. Беглая монахиня стояла на террасе своего замка и не замечала, как ночная прохлада забирается под парчовый пеньюар, вызывая крупную дрожь. Кто и зачем мог это сделать?! Она вернулась внутрь и медленно спустилась еще ниже, в кухню. Там было тепло, и в большом камине еще тлели угли, от которых она смогла зажечь свечу в принесенном подсвечнике. Если бумага в чьих-то руках, Анне не будет покоя. Ее либо просто погубят, либо будут шантажировать, угрожая показать документ мужу. Конечно, удобнее и лучше всего убить шантажиста, но это непросто. Гораздо проще избавиться от супруга, перед которым нужно держать ответ. Тем более что она в скором времени станет матерью наследника рода де Ла Фер… Анна быстро поднялась обратно в свои покои, вошла в гардеробную и не без труда отыскала в старом сундуке свои бедные платья. Потом отрезала кусочек от тончайшего батистового платка и бережно, крупинку за крупинкой, переложила на него яд, разложенный по тайным кармашкам. Свернув крохотный узелок, она спрятала его в медальоне с портретом мужа, что носила теперь на шее. Может, мелко-мелко растереть яд и подмешивать его по чуть-чуть в течение нескольких дней? Будет ли это выглядеть как естественная болезнь? Или дотошный лекарь все-таки догадается?.. Размышляя, Анна задула свечу и теперь неслышно, словно тень, расхаживала по темной спальне. Вдруг порыв ветра за окном разогнал облака и лунный луч, неожиданно яркий, осветил лицо графа, мирно спавшего с разметавшимися по подушке черными кудрями. Анна остановилась и словно запнулась на вдохе. Потом крадучись подошла и, не сводя глаз с лица мужа, опустилась на медвежью шкуру, которая лежала на полу возле кровати. Он волновал ее. Он вызывал тягучее, ни с чем не сравнимое желание, еще более острое и сладкое от сознания того, что оно будет удовлетворено в любое мгновение. Немедля. Как только она захочет. Как только ее глаза, руки, ее дыхание попросят об этом. Любое ее желание… А ведь она только что думала о том, как… Неужели она сможет отказаться?! Не от мужчины даже, а от этого состояния, близкого к волшебству, которое он дарит ей? Да и от него тоже? От его нежного взгляда, от крепких рук, которые так легко и так часто подхватывают ее, словно ребенка, и заключают в самые бережные и самые уютные объятия на свете, даже когда страсть сводит их обоих с ума! Граф поморщился, обеспокоенный то ли ярким светом луны, то ли ее пристальным взглядом, и открыл глаза, показавшиеся Анне почти черными. Увидев ее на полу, он резко сел на кровати. — Что-то случилось, Анна? Вам нехорошо? Она покачала головой, встречая невольной улыбкой его беспокойство. — Я просто встала попить воды и задернуть шторы. Противная луна, она посмела касаться вашего лица! Но потом я передумала, потому что залюбовалась вами… Он улыбнулся и протянул руки, чтобы поднять ее с пола. — Ревнивица! Уверен, вы там замерзли. Идите скорее ко мне, я согрею вас. Нырнув под вышитые простыни и отвечая на страстные поцелуи мужа, Анна отбросила неприятные мысли. «Он любит меня, значит, я в безопасности. А если что, там будет видно… Я всегда успею…» *** Кати отправилась к кадке с цветами, когда уже рассвело. Так же, как и графиня, она не обнаружила спрятанной бумаги, зато во влажной, тщательно политой перед балом земле хорошо отпечатались вмятины от плотных листков и следы тонких пальцев, которые ощупывали землю, когда искали бумагу. Но не нашли! Кати снова поднялась к себе и впервые в жизни, скрепя сердце, позволила себе недопустимое: забралась в шкатулку, где хозяйка хранила письма и важные бумаги. Она не надеялась найти листок с адресом, который мэтр Богорме дал графине, уверенная, что хозяйка забрала его с собой. Но листок оказался там, в шкатулке! Глубоко вздохнув и еще раз сделав над собой усилие, Кати принялась писать письмо, главный смысл которого, помимо описания происшедшей трагедии, сводился к следующему: «Я ничего не могу доказать, но это было убийство, Христом Богом клянусь!» *** Герцог увез Терезу в Берри, где она провела три дня, стремясь хоть как-то поддержать стремительно постаревшего отца, младших сестер и даже герцогиню. Горе сблизило их: они вместе говорили о Флер-де-Лис и вместе плакали порою, крепко обнявшись. Тереза покинула замок герцога Беррийского только после похорон. Погруженная в свои далеко не веселые мысли, она медленно ехала верхом и совсем не следила за тем, куда ее везет лошадь. Хорошо знакомый голос неожиданно вывел ее из задумчивости: — Позвольте узнать, сударыня, кто вы и что вы делаете здесь совсем одна? Тереза подняла голову и грустно улыбнулась, останавливая коня. — Вот как, граф? Вы меня теперь даже не узнаете? Он удивленно поднял бровь, но в следующее мгновение его лицо отразило настоящую игру эмоций. Она уже видела это выражение в глазах отца и герцогини, но только сейчас поняла его смысл: он действительно не узнал ее в первый момент, так сильно она изменилась за время болезни. И дело было не только в бледности и худобе. Ее лицо, взгляд зеленых глаз, даже ее движения стали другими — она повзрослела. Кошка превратилась в тигрицу. Во взгляде старого друга, которого она так хорошо знала, баронесса читала и удивление, и сочувствие, и восхищение сразу… — Тереза! — воскликнул он. — Я не знал, что вы уже выздоровели. — Мне пришлось, — тихо ответила она. — Герцог сам приехал за мной. Он был без ума от горя. — О, друг мой, я так вам сочувствую! Она ловила его проникновенный взгляд, полный глубокого сострадания, и словно впитывала его всем своим существом. Оно было ей просто необходимо, это сострадание. Именно его сострадание. Именно сейчас. Как воздух. Как хлеб. Оно означало, что граф де Ла Фер, пусть и чужой теперь, не забыл о ней, не отрекся от нее, что в его сердце, хотя бы в самом маленьком уголке, есть для нее местечко. Глаза Терезы сами собой наполнились слезами, которые тут же потекли по щекам, а хозяйка их даже не заметила. Зато заметил де Ла Фер. — Тереза, ну что вы! — он протянул руку и погладил ее запястье. — Наша Диана-Охотница, сильная и бесстрашная, не плачьте. Она смотрела на него сквозь пелену слез и понимала, что он очень близко, что этот момент между ними слишком (непозволительно!) интимен, что еще одно мгновение, и он, поняв это, прервет его. Она не могла такого допустить, а потому первая нарушила молчание. — Отец… Он очень сдал за эти дни. Я потеряла сестру, моя мама умирает, а если еще и отец… — голос изменил ей, она всхлипнула и неловко полезла свободной рукой искать платок. Он подал ей свой, так и не убрав теплых пальцев другой руки с ее запястья. — Господь милостив, Тереза. И ваша почтенная матушка, и герцог проведут с нами еще не один год. — На все воля божья. Никто не ждал кончины Флер-де-Лис, однако… Его лицо дрогнуло, и баронесса поняла, насколько болезненна для него эта тема. — Если бы я мог ее спасти, — тихо, с прорвавшимся отчаянием произнес он. — Если бы мне удалось предотвратить произошедшее… — О, граф, — спохватилась Тереза, — ваша жена ведь тоже пострадала? Мне говорили, что вы никого не принимаете. А я, получается, нарушила… — Вы ничего не нарушили, сударыня, — он грустно улыбнулся, сжал ее руку и, отпуская, произнес: — Я вижу, вы нуждаетесь в отдыхе, и сейчас вы ближе к моему дому, чем к собственному. Позвольте проводить вас в Ла Фер. Моя жена уже чувствует себя нормально, и я смогу наконец вас познакомить. — Ну что ж, — Тереза тихо вздохнула, — с удовольствием приму ваше приглашение. Только пошлите кого-нибудь в Мервиль, чтобы они не беспокоились. И пусть моя горничная присоединится ко мне.