Графиня де Ла Фер

Тело чуть раскачивалось. Ветерок шевелил тонкую сорочку. Граф спрыгнул с дерева, подозвал своего коня и вскочил в седло. Но голова его против воли снова повернулась к повешенной, и благородное прекрасное лицо исказилось до неузнаваемости. Де Ла Фер вонзил шпоры в бока своего великолепного скакуна и, с места подняв его в галоп, вихрем понесся по лесной дороге. Он промчался мимо Эсперансе, когда тому оставалось шагов тридцать до рокового дерева, и тот не узнал своего хозяина! В следующее мгновение мэтр Гроддо увидел висящую на дереве графиню. У него потемнело в глазах. Вокруг не было ни души, и не оставалось сомнений в том, кто именно вынес молодой женщине ее приговор и сам же привел его в исполнение. Резко развернув коня, Эсперансе поскакал вслед за графом, не заметив, что из леса на поляну возле дерева выехал еще один всадник. Де Ла Фер летел вперед так быстро, что ветер свистел в ушах, а деревья, луга и виноградники по обочинам дороги сливались в один неразличимый поток, но все продолжал и продолжал пришпоривать коня. Обезумевший от боли Клеман мчал его домой, в замок, словно надеялся там спастись от незаслуженного хозяйского гнева. Завидев графа на взмыленной лошади, кое-кто из конюхов выскочил навстречу. Они успели увернуться буквально чудом, когда граф, совершенно не сбавляя скорости, пролетел мимо, обогнул замок и оказался в парке. Спустя еще пару минут Клеман свернул на боковую аллею и рухнул у кромки воды, на всем скаку сломав свои тонкие передние ноги о крутые ступени. Граф — великолепный наездник — успел соскочить с седла, едва лишь конь потерял равновесие, и теперь молча смотрел, как благородное животное мучительно хрипит и бьется у его ног. Большой выразительный глаз Клемана смотрел на обожаемого хозяина с болью и недоумением. Граф достал из седельной сумки пистолет и выстрелил Клеману в голову. Мысль о том, что в сумке есть еще один пистолет, который может избавить от страданий его самого, как он только что избавил лошадь, неуклюже толкнулась в его голове, но не принесла облегчения. Он просто смотрел, как вся его прежняя жизнь, весь мир, который он любил, рушится у него на глазах. Выронив оружие, он медленно сел на траву и уткнулся лицом в колени. Так его и застал Эсперансе четверть часа спустя, ибо никто из многочисленной челяди замка не посмел нарушить его уединение. Увидев труп Клемана, управляющий подумал, что сам, видимо, будет следующим. Но, надо отдать ему должное, даже не сбавил шаг. Услышав звон шпор, граф поднял голову. — Уходите, Эсперансе, — произнес он повелительно, и мэтр Гроддо невольно замер, так велика была в нем привычка повиноваться этому голосу. Однако он не ушел. Более того, спустился по ступеням и остановился возле графа. — Я не оставлю вас одного, сударь, — произнес он как мог спокойно и даже строго. — И не просите. Граф вскочил на ноги, и безумный огонь в его потемневших глазах, бешенство, исказившее благородное лицо, причинили Эсперансе страдания, сравнимые с физической болью. — Убирайтесь, Гроддо! — хрипло повторил граф. — Тысяча чертей! Убирайтесь, я ведь могу убить вас! — Можете, — тихо согласился Эсперансе. — Какое оружие вам дать? Шпагу? Пистолет? Веревку? Де Ла Фер содрогнулся всем телом, отпрянул, словно его ударили, и резко прижал ладони к лицу. Он стоял так не меньше минуты. Когда же руки графа опустились, Эсперансе увидел в глазах друга невыносимую боль и тоску, но безумия в них больше не было. Еще раз взглянув на Эсперансе, он повернулся и, пошатываясь, будто пьяный, побрел в замок. Мэтр Гроддо с трудом перевел дух — ноги были ватными, руки дрожали. *** Граф шел в замок, собираясь укрыться там от всех и вся. Но у парадной лестницы его остановил неброско одетый незнакомец небольшого роста и с незапоминающимся лицом, на котором, однако, выделялись живые, смышленые глаза. — Господин граф, меня зовут Эжен Богорме. Ваш управляющий должен был предупредить вас о моем приезде. Возможно, я не вовремя, прошу меня простить. Но я получил от вашей достопочтенной матушки точные указания и всего лишь исполняю ее волю. Она приказала мне сообщить вам определенные сведения, и сделать это вне зависимости от того, захотите вы меня слушать или нет. — Вот как? — глухо произнес де Ла Фер, чуть покачиваясь, потому что ноги отказывались ему служить. — И что же графиня де Ла… — он подавился начатой фразой и с трудом перевел дух. — Что моя мать просила мне передать? — Речь о вашей жене, господин граф. Де Ла Фер медленно-медленно повернул голову и устремил на незнакомца долгий тяжелый взгляд. Это был взгляд Медузы Горгоны. Мэтр Богорме, человек, безусловно, бывалый, почувствовал, что по спине побежал неприятный холод, и поспешил собрать в кулак все свое мужество. — Вы на редкость кстати, сударь, — губы графа кривила то ли судорога, то ли горькая усмешка. — Говорите. — Госпожа графиня поручила мне выяснить личность девицы, известной как Анна де Бейль. Я провел расследование и установил со всей достоверностью, что эта женщина совершенно недостойна той высокой чести, которую вы изволили оказать ей. Она была монахиней в Тамплерманском монастыре бенедиктинок. Ее зовут Патриция Пьете. Она и ее сообщник были приговорены к тюремному сроку и клейму за воровство. И бежали из тюрьмы. — Беглая монахиня-воровка… — в голосе графа сквозила ирония. — Я слышал о ней от герцога Беррийского, как раз перед… — Возможно. Официальная бумага с просьбой содействовать в поимке беглецов должна была прийти в Берри не позднее, чем неделю назад. — …перед смертью его дочери. Мэтр Богорме сделал паузу, со значением глядя в глаза собеседнику. — Насколько я знаю, та смерть — не единственная с тех пор, как упомянутая женщина появилась в вашем поместье? — как бы между прочим уточнил он. — У вашей кормилицы отказало сердце, в деревне Портоне исчез подросток… Граф не сводил с него тяжелого, мутного взгляда. — Вы что, хотите сказать, что их убила Анна? — граф выдавил кривую усмешку, больше похожую на гримасу. — Да, — спокойно подтвердил тот. Де Ла Фер опустил голову и вдруг разразился страшным, демоническим смехом. Мэтр Богорме все больше убеждался в том, что его собеседник, мягко говоря, не в себе. Но, по крайней мере, он слушал его и не спорил, как опасалась графиня. — Человека, который помог мадемуазель Патриции сбежать из тюрьмы, нашли мертвым. Он был отравлен. — Отравлен? — безумный смех замер на губах графа, а сам он побледнел еще сильнее, хоть это и казалось невозможным. — Да. Очень сильным и редким ядом. Причем все указывает на то, что его отравила именно спасенная девица. — Отравлен? — совершенно потерянно повторил граф. — То есть донна Хуанита действительно?. И Сюзон?.. Осел! Безумный слепец! Мэтр Богорме вздрогнул, сглотнул и продолжил свой рассказ: — Настоящие супруги де Бейль — именно супруги почтенных лет, а не брат и сестра — без вести исчезли у границ провинции. Незадолго до исчезновения их видели в трактире в обществе молодых людей, чьи приметы полностью совпадают с приметами сбежавших преступников. Ноги отказали-таки графу, он медленно сполз по стене и сел на пол, уронив руки на колени. — Воровка и отравительница… Моя жена. Кто же я теперь, господи?! Мэтр Богорме слегка склонился к графу. Он был готов к серьезному сопротивлению, но, похоже, граф уже поверил его словам. — Простите, ваше сиятельство, но мы теряем время. Необходимо задержать преступницу, пока она не сбежала. Де Ла Фер поднял голову, и в его страшном ледяном взгляде сыщик мгновенно прочел судьбу той, которую предлагал преследовать. Граф поднялся на ноги. — Передайте моей матери, сударь, что ей не о чем беспокоиться, — глухо произнес он вслух. — Я позаботился о своей дражайшей супруге. Она получила по заслугам. Потом, словно спохватившись, он сдернул перчатки и снял с руки обручальное кольцо. Какое-то мгновение он поворачивал в пальцах тяжелый, тускло блестевший ободок, словно любуясь им… Лицо его исказилось. Боль, гнев и отчаяние, отразившиеся на нем, проняли даже закаленного дознавателя. Граф стиснул кольцо в кулаке, зажмурился, заставил себя разжать пальцы и, не оборачиваясь, ушел в дом. Звеня и поблескивая на солнце, кольцо упало на гранитные плиты и запрыгало вниз по ступенькам, пока не оказалось у ног Эсперансе, который стоял у подножия лестницы, наблюдая за разговором хозяина с незнакомцем. Мэтр Богорме приветствовал управляющего вежливым поклоном. — Меня зовут Эжен Богорме, я поверенный ее сиятельства графини Анабель де Ла Фер. С вашего позволения, я проведу какое-то время во владениях вашего господина. — Вы хотите остановиться в замке? — словно со стороны услышал свой голос Эсперансе. — Нет, спасибо, — с холодной вежливостью отказался сыщик. — Это лишнее. Думаю, в ближайшей деревне найдется небольшой трактир… — Трактира там нет, сударь. Но есть дом священника, который сейчас пустует. — Прекрасно. Это как раз то, что мне нужно. Соблаговолите прислать туда нарочного: мне необходимо отправить важное письмо ее сиятельству. Мэтр Богорме еще раз сдержанно поклонился и надел шляпу. *** Медленно, покачиваясь на нетвердых ногах, граф брел через анфиладу комнат. Возле одной из дверей на столике стояла бутылка вина. Де Ла Фер подхватил ее, зубами вытащил пробку и залпом выпил больше половины. Душевная боль не уменьшилась. Напротив, она стала еще пронзительнее, еще невыносимее. Граф горько усмехнулся. Он хотел наказать себя. Покарать. За то, что обманулся, что скрывал убийцу, что не защитил ни в чем не повинных людей… За то, что любил, за то, что верил. За то, что убил. В два глотка допив вино, он отшвырнул от себя бутылку и распахнул последнюю дверь — дверь спальни супруги. Граф не знал, что бедняжка Сюзон все еще спала и никто другой с утра не удосужился убраться в этой комнате. Он был не готов к такой пытке. Что там испанский сапог! Здесь царило вчера. Такое близкое и невозвратимое, навсегда потерянное вчера! Дверца гардеробной открылась, и в нее было видно серебристое шелковое платье, в котором графиня спускалась вчера к ужину; стульчик у туалетного столика отодвинут — когда граф вошел вчера, Анна сидела перед зеркалом в батистовом пеньюаре и причесывала волосы. Она часто оставляла их неубранными перед сном, зная, что муж любит перебирать и ласкать их. Шквал воспоминаний нахлынул на де Ла Фера, сводя с ума: он ощущал присутствие жены, чувствовал аромат ее белокурых локонов, слышал ее нежный шепот… Вчера он подошел к Анне, склонился к ней, отвел волны пьянящих волос с тонкой шейки и запечатлел на ней нежный поцелуй. Лицо графини, отраженное в зеркале, зарделось от волнения и удовольствия… Она притворялась?! Граф схватил еще одну бутылку. Он принес ее вчера с собой, но она так и осталась стоять непочатой на туалетном столике. Они целовались здесь же, лаская друг друга. Нет, так нельзя притворяться! Или можно? Если рядом с тобою влюбленный слепец. Граф снова выдернул пробку зубами, выпил содержимое, даже не почувствовав вкуса, и повернулся к большой супружеской кровати. Шторы были не до конца задернуты, между тяжелыми портьерами пробивался солнечный луч и ложился на смятую постель. В золотистом свете плясали пылинки. Дорогие простыни, отделанные вышивкой и кружевами, были свидетелями их любовных игр. А если она не притворялась?.. Граф опустился на пол, по пути стащив с кровати маленькую думку, и, вцепившись в нее зубами, глухо завыл. Эсперансе осторожно вошел в спальню. Он понимал, что случилась беда, разразилась катастрофа, способная уничтожить все, что было ему дорого всю жизнь. Но о себе он не думал. — Эсперансе, — глухо, через силу произнес граф, — Эсперансе, скажи, она любила меня? — Да, — ответил управляющий и только тогда понял, что не стоило спешить с ответом: граф издал протестующее восклицание, настолько болезненное, словно получил удар шпагой. Смертельный удар. Мэтр Гроддо опустился на пол напротив графа, в двух шагах от него. — Оливье… — Она была преступницей… — прошептал тот. — Воровка и отравительница. Так сказал тот человек, поверенный матери… На этот раз Эсперансе успел прикусить язык, остановив поспешную фразу. — Клянусь, Эсперансе, я бы ни за что ему не поверил. Я бы не выдал эту лгунью, защищал бы до последнего вздоха! — он застонал и уткнулся лицом в колени. Гроддо передвинулся еще раз, оказавшись совсем рядом. Оливье слепо нашарил его руку и сжал ее, словно тисками. — Судьба посмеялась надо мной. Он помолчал какое-то время, словно собираясь с силами, и прошептал так тихо, что Эсперансе едва смог разобрать слова: — У нее клеймо на плече… Цветок лилии… Публичная женщина, которая просто хотела укрыться за громким именем… Избежать наказания! — И вы казнили ее?! — невольно выдохнул Эсперансе, поняв наконец, что произошло в лесу. Граф вскинул бледное, как смерть, искаженное лицо. — Это был мой долг. Беглая воровка… Преступница… — Вы смогли?! Граф дернулся всем телом, зажмурился и запрокинул голову. Эсперансе понял, что нанес ему еще один удар. В самое сердце. Спустя какое-то время де Ла Фер открыл глаза и посмотрел в лицо Эсперансе, явно собираясь что-то сказать и не находя в себе сил. Наконец, словно ныряя в ледяной омут, выдохнул: — Она убила Хуаниту. — Мадре? — пораженный Эсперансе отшатнулся, но граф не выпустил его руку. — Этого не может быть! — Помните, доктор Лаваль говорил, что причина смерти похожа на отравление, только откуда бы взяться яду? — голос изменил ему. Граф снова спрятал лицо в коленях, и слова его прозвучали глухо, почти невнятно. — Хуанита… была не первой, кого… она отравила… И не последней. Эсперансе тоже закрыл лицо ладонью. Голова шла кругом. Он не знал, сколько прошло времени, прежде чем новая мысль прокралась туда. — Я… — начал он, избегая смотреть в сторону графа. — Надо послать кого-нибудь в лес, предать тело земле… — Нет! — рявкнул де Ла Фер, снова вскидывая искаженное, мокрое лицо, и отбросил руку управляющего. — Нет! Я не хочу, чтобы кто-то еще… Я не вынесу… — он замолчал, лицо его окаменело, а голос вновь стал холодным и властным. — Пусть остается так, как есть. Вина! — Что? — не понял ошарашенный Эсперансе. Граф тяжело поднялся на ноги, нетвердо ступая, подошел к двери спальни и распахнул ее. — Вина! — заорал он так, что, казалось, весь замок вздрогнул. — Вина. Отвернувшись к стене, он уперся в нее сжатыми кулаками и опустил на них голову. Эсперансе понял, что его присутствие причиняет графу боль. Он тоже подошел к двери… И тут словно кто-то подтолкнул его изнутри. — Господин граф, над вами только бог, и не мне говорить с вами, но… Вы вздернули ее в петлю — таков был ваш долг. Вы хотите оставить ее гнить без погребения — таково ваше право. Но, кем бы она ни была, что бы ни натворила, я уверен в одном: она на самом деле любила вас так, как только может любить женщина. — Замолчи… — глухо простонал де Ла Фер и ударил кулаками в стену. — Замолчите, Эсперансе! Убирайтесь! — и, когда управляющий покинул спальню, добавил: — Это ложь. Все только ложь и бессмыслица… Он очнулся то ли от короткого сна, то ли от тяжелого забытья посреди ночи. Лунный свет струился в комнату через незадёрнутые шторы и бил прямо в глаза. Чуть в стороне, жутким образом подсвеченная со спины, стояла покойница. В белой ночной сорочке, чепце, с рассыпавшимися из-под него серебристыми волосами. — Господин граф, — тихо и робко обращалось к нему привидение, — что это вы делаете на полу? Вам нехорошо? Позвольте, я сниму с вас сапоги и помогу лечь в постель? Он что-то глухо прорычал в ответ, но она не послушалась. Мягко опустилась на пол и протянула руки к его ботфортам. Де Ла Фер как мог резко отодвинулся, швырнул в нее подушку, которую все это время держал в руках, вскочил на ноги и, что-то перевернув в темноте, стремглав выскочил из комнаты. Машинально схватив со столика оставленную вчера шляпу, он бесшумной тенью сбежал по лестнице, выскользнул из замка и затерялся на аллее парка среди других теней. Ноги сами принесли его на берег графского озера. Де Ла Фер невольно замедлил шаг, а потом и вовсе остановился у самой кромки воды. Это место причиняло такую боль, что перехватывало дыхание. «Оно наше, и пусть останется только нашим…» Темная вода чуть поблескивала в лунном свете, отражая в своей глубине далекие равнодушные звезды. Она обещала забвение. Достаточно было сделать лишь шаг, чтобы навсегда остаться в этой глубине, холодной и беспощадной, как объятия самой смерти… Граф судорожно вдохнул и поднял глаза к небу. Вдруг на противоположном берегу, где-то далеко, за деревьями, ему почудился свет. Там, в Портоне, в опустевшем домике священника, снова горел огонь! Покойница вернулась домой?! Граф был уже не в состоянии понять, какие чувства вызывает в нем эта мысль. Просто швырнул в озеро свою шляпу, которая все еще мешалась в руках, и, стиснув зубы, отправился в деревню. *** — Тысяча чертей! Мэтр Богорме встретил незваного ночного гостя со шпагой в руке. Распахнув дверь домика священника, граф быстро окинул взглядом пустую комнату, свечу на столике, рядом с толстой потрепанной тетрадью и бутылкой вина, походную постель, приготовленную на старом сундуке, и по-домашнему неодетого человека, присланного матерью. — Я увидел свет, — глухо пояснил он свое вторжение. Богорме ответил ему не менее внимательным взглядом и отложил оружие. — Представьте, граф, обнаружил на столе рукописный сборник сказок, — заговорил он спокойно и приветливо, как ни в чем не бывало. Достал с полки стакан, щедро плеснул в него вина и протянул пришедшему. — Почерк не везде понятный, да и чернила выцвели. Вот и засиделся. Де Ла Фер залпом осушил стакан, мгновенно вспомнил, что это за вино и со стоном закрыл лицо ладонью. — Мне надо уехать отсюда. Прямо сейчас. Или я сойду с ума. — Возьмите мою лошадь. Граф снова поднял голову и встретился с Богорме взглядом. В его глазах было понимание. Не жалость, даже не сочувствие. Понимание. Граф судорожно вздохнул и неловко кивнул головой. — Вы еще увидитесь с моей матерью? — спросил он. — Это было ее непременным требованием. — Тогда я хотел бы передать с вами письмо для нее. Богорме убрал со стола сказки, достал из собственных запасов перо, бумагу и чернила. — Извольте, граф. Я пока оседлаю лошадь. *** «Мама… Эсперансе сказал мне однажды, что Ваша воля всегда была для нас с ним сравнима с волей Господа Бога. Однако я решил нарушить этот порядок, возомнил, что уже знаю жизнь и разбираюсь в людях лучше, чем вы. О, как жестоко я наказан за свое самоуправство! Дорогая мама, сейчас только страх за вас, за то, что моя смерть окончательно разобьет ваше благородное и любящее сердце, помогает мне помнить, что Господь запретил самоубийство. Видимо, я не заслужил легкую смерть. Вы воспитали меня как дворянина, готового служить королю Франции с оружием в руках, и в этом я вижу свой дальнейший путь. Покидая Ла Фер, я оставляю здесь не только свою прежнюю жизнь, но и имя предков, запятнанное позором, которое недостоин более носить. Простите меня, дорогая матушка… О, простите меня, ибо сам я не прощу себя никогда! И ее тоже. Тот, кто недостоин называться вашим сыном, О. P.S. Если обитатели замка решат, что бедный граф де Ла Фер мертв, не разубеждайте их, пожалуйста. Правда известна лишь Вам одной». *** Едва Богорме открыл дверь в сарай, верный Арно, спавший на соломе, мгновенно проснулся. В лунном свете блеснул ствол пистолета. — Аккуратнее с оружием, сударь! Спите, я возьму лошадь. — Мы уезжаем? — хриплым со сна голосом спросил слуга. — Нет. — Вы уезжаете? — Спите, Арно! Вы задаете слишком много вопросов. Слуга фыркнул, улегся обратно на солому, и хозяин услышал, как он пробормотал себе под нос: «С кем поведешься…» Когда Богорме вывел коня из сарая, граф уже ждал его у задней двери дома. — Я оставил письмо на столе. — Куда вы теперь направляетесь? Вы же понимаете, ее сиятельство обязательно спросит меня об этом. Де Ла Фер вздохнул и вскочил в седло. — В Париж. — У вас есть деньги? Граф небрежно махнул рукой. Одной алмазной булавки, украшавшей ворот его камзола, с лихвой хватало, чтобы доехать до столицы и обратно несколько раз. — Что ж, думаю, мы еще увидимся. Удачи в пути. Граф снова неловко кивнул, вонзил шпоры в бока скакуна, перемахнул через живую изгородь и помчался аллюром по залитой лунным светом дороге.