Графиня де Ла Фер

Шевалье де Реннон и Кати были единственными свидетелями разговора Анны и Флер-де-Лис. Когда дамы упали с балкона, Кати бросилась к перилам, чтобы посмотреть вниз, а шевалье — за бумагой к кадке с цветами. Улучив минуту, он бегло просмотрел свой трофей и пришел в неописуемый восторг. Опасаясь, что кто-то мог увидеть, как он достал документ, де Реннон быстро собрал вещи и покинул замок с первой волной гостей, еще ночью. Но и далеко не убрался. Поселившись в трактире на въезде в Берри, он стал наблюдать за тем, что происходит в Ла Фере, чтобы улучить удобный момент и побеседовать с графиней с глазу на глаз. «Какая женщина!» Он успел возжелать ее еще при первой встрече, но теперь это чувство стало просто болезненным. Беглая воровка, которая смогла женить на себе одного из самых блестящих вельмож королевства! О! И она будет его. Непременно будет, потому что другой платы за свое молчание он не примет!.. Упиваясь подобными мыслями, шевалье не мог усидеть на месте и в то роковое утро, когда супруги де Ла Фер отправились на охоту. Он медленно ехал по лесу, когда впереди, на дороге, показался смутно знакомый всадник. Не успел де Реннон понять, что это управляющий графского замка, как сам де Ла Фер на всем скаку вылетел откуда-то слева и помчался прочь без оглядки. Мэтр Гроддо бросился за хозяином. Мгновение шевалье размышлял, не последовать ли за ними, но, повернув голову, увидел повешенную. Де Реннон громко выругался и пришпорил коня. — Красотка, вы решили свести счеты с жизнью? — воскликнул он. — Нет-нет, сударыня, не так быстро! На скаку выхватив шпагу, он сильным ударом перерубил веревку и быстро соскочил на землю. — Вы явно не скромница, моя дорогая, раз решили повеситься в одной сорочке… Однако, — добавил он озадаченно, оказавшись под злополучным деревом и разглядывая лежащую ничком женщину, — трудновато вам было сделать это самой со связанными-то руками! Де Реннон поддел носком сапога разорванное бархатное платье, которое валялось в траве. Он уже присел и протянул руку, чтобы убрать густые пряди белокурых волос, закрывавшие лицо повешенной, когда увидел клеймо. — Бог ты мой! Все интереснее и интереснее! Преступница в лесу графа де Ла Фер в ежевичном охотничьем платье… — он резким движением откинул волосы и взглянул на лицо жертвы. — Так я и знал! Графиня де Ла Фер! В одно мгновение он сорвал петлю, еще сжимавшую тонкую шейку. — Ну же, Анна, вы не можете вот так просто умереть! — воскликнул он, укладывая ее на спину. — Особенно теперь, когда между нами все возможно… Это ведь ваш дражайший супруг учинил с вами такое? Ну, так ему стоило заранее попрактиковаться, раз уж он взял в руки веревку… Это дело непростое, — он поднес лезвие кинжала к побелевшим губам графини и удовлетворенно усмехнулся, заметив, что клинок слегка затуманился от слабого дыхания. — Ну, что я говорил? Вперед, моя дорогая графиня, нас ждет интереснейшее приключение. Шевалье снял свой огромный черный плащ с капюшоном, завернул в него молодую женщину и, перекинув свой трофей через седло, направился вглубь леса. День был в разгаре, и де Реннон рассудил, что не стоит давать случайным свидетелям пищу для разговоров. В глухой чаще, устроив нечто вроде ложа из ветвей упавшей сосны, де Реннон употребил все свои знания и умения на то, чтобы привести женщину в чувство. Но, увы, не сострадание руководило им. За свою жизнь он обладал очень многими женщинами, и по взаимному согласию, и — против их воли. Но никогда он не пользовался для своих целей сном или обмороком дамы. Выражение глаз, голос, жесты, движения тела женщины, будь то страсть или сопротивление, приносили ему ни с чем не сравнимое удовольствие. Вот и сейчас он сделал все, чтобы оживить Анну, но ее руки остались связанными. А услышав, каким пронзительным может быть ее крик, несмотря на то, что говорить она почти не могла, де Реннон заткнул ей рот платком. Зато какие молнии метали ее прекрасные голубые глаза! Как непередаваемо преобразили знакомое лицо гнев и бессилие! — О, это потрясающе, потрясающе, моя дорогая, — стонал он, преодолев сопротивление и медленно, словно с оттяжкой, двигаясь в ее побежденном, но все равно непокорном теле. — Я с первого взгляда понял, что вы настоящая пантера… Дикая кошка… Как бы вы ни щеголяли своей респектабельностью… О! Когда он закончил, Анна перевернулась на бок и подтянула колени к животу. По бледной щеке ее проползла одинокая тяжелая слеза. Решив, что первые бастионы разрушены, шевалье вынул кляп. — Ну что, госпожа клейменая графиня, будете поносить меня на все лады и угрожать местью? — ехидно поинтересовался он, удобно расположившись так, чтобы видеть лицо женщины. Она лишь мельком взглянула на него и отвернулась, не желая впустую сотрясать воздух, развлекая своего палача. Да и волновало ее сейчас совсем другое. — У меня один вопрос, — глухо, с большим трудом произнесла она, — там не было крови? — Что? — переспросил изумленный де Реннон. — Какой крови? Где? Она молчала, и до него постепенно дошел смысл ее вопроса. — Да вы за какого-нибудь разбойника меня принимаете, сударыня? Увольте! Членовредительство — это не ко мне. — Значит, крови не было? — подвела итог Анна, тихо вздохнула с явным облегчением и прикрыла глаза. Лицо ее стало пустым и безразличным. *** Де Реннон остался со своей пленницей в лесу до самого вечера. Потом, под покровом темноты, максимально скрытно привез ее в трактир, где снимал комнату. — Не вздумайте делать глупости, — предупредил он по дороге. — У меня в руках бумага, рекомендующая властям немедленно взять вас под стражу. Так что попробуете закричать — отправитесь в тюрьму. Ну или обратно в петлю на дереве, если ваш супруг подоспеет первым. Анна молча подчинилась. Она чувствовала себя растерзанной и раздавленной. Каждое движение причиняло боль. Каждое слово и даже вздох. Каждая мысль… Но, пока стучит сердце, в нем может зародиться надежда, а в деятельном уме — отчаянный план. Минуты сложились в часы, часы натикали день, а потом — второй. Пока де Реннон спал, немного окрепшая Анна написала маленькое письмо и попыталась выйти из комнаты, чтобы передать его служанке с просьбой отнести в Ла Фер. Не успела. Проснувшийся де Реннон пришел в ярость. Он связал Анну, отхлестал арапником и жестоко изнасиловал, пригрозив, что в следующий раз отдаст пьяницам в трактире, а уже потом — стражникам. Анна, снова едва живая, в слезах и крови из прокушенных губ, клубочком лежала на кровати, и темное, мрачное отчаяние сжимало ее душу ледяными тисками. Де Реннон, глядя на нее, довольно быстро остыл, а после сытного завтрака и вовсе присел рядом. Поигрывая злополучным письмом, он предложил Анне поговорить. — Вы меня удивляете, моя красавица, — насмешливо, но уже без гнева начал шевалье. — Неужели вы до сих пор не поняли, кем стали для своего мужа? Не может быть, что вы настолько глупы. Или это самоуверенность? Он должен вас ненавидеть! Как ни плохо было Анне в этот момент, она не смогла промолчать. — Граф любит меня, — тихо, но твердо, с упорством отчаяния произнесла она. — И он убьет вас за то, что вы сделали со мной. Де Реннон расхохотался. — Меня? Граф де Ла Фер убьет меня, а не вас? — Я смогу вымолить его прощение. — Вымолить прощение? — шевалье захохотал еще звонче и заразительнее. — Хотелось бы на это посмотреть! Будете ползти к нему на коленях в одном белье через весь замок? Дорогая моя! Вы совсем не знаете своего супруга. Такие люди не прощают. Все еще посмеиваясь, де Реннон подошел к столу, налил себе вина и опустился на стул, приняв максимально расслабленную и вольную позу. — Вы ведь оскорбили не только любовь, но доверие и — что еще хуже! — родовую честь. Да, любовь может быть снисходительна. Но гордость! Никогда. Анна качнула головой, отгоняя слова шевалье. Они звучали ударами молотка, который заколачивает крышку гроба. — Я должна попробовать. Де Реннон бросил на нее изучающий взгляд, задумался на мгновение и обворожительно улыбнулся. — Хорошо. Давайте заключим договор. Я рискну помочь вам встретиться с графом. Но если из вашей затеи ничего не выйдет — вы подчинитесь моему плану. То есть абсолютно добровольно отправитесь со мной туда, куда я поеду. — В качестве вашей рабыни? — еще тише, зло смахнув с лица слезы, уточнила Анна. Де Реннон широко, сладострастно осклабился. — Почему нет? Ведь только я смогу помочь вам покинуть эти края, где вас так жаждут убить или отправить за решетку. Но я не буду настаивать на том сладком слове, которое так неосторожно произнесли ваши прелестные уста. Мне хватит и любовницы. Ну, по рукам? Анна внимательно посмотрела в глаза своему тюремщику и ответила: — По рукам. *** — Еще раз напоминаю вам, сударыня, что считаю вашу затею пустой, — строго заявил де Реннон, — и соглашаюсь отвезти ваше письмо в замок исключительно из моего расположения к вам. Но вы очень сильно рискуете. Анна не нуждалась в предупреждениях. Пожалуй, никто лучше нее не знал, как сильно она рискует. Но у нее не было выбора! Слишком большие надежды возлагала она на встречу с Эсперансе. Этот человек, чьи нежные взгляды не остались для нее незамеченными, должен был помочь ей вернуться в замок. Она не позволяла себе допустить даже тень мысли о том, что все потеряно, что она снова стала никем: одна, без денег и друзей, беспомощная, в руках ненавистного мерзавца, который относится к ней как к своей собственности. Нет! Только не это! Граф любит ее. Анна не сомневалась в его любви даже в первый день после казни, когда горло невыносимо саднило и трудно было говорить, даже дышать. Он должен был выслушать ее объяснения, ту виртуозную историю, которую она продумала и собиралась сегодня испытать на Эсперансе. И он должен был поверить в эту историю! Ведь на руках у Анны оставался еще один — главный — козырь. *** — Ты уверен, что это именно она? — тихо и серьезно спросил мэтр Богорме. — Вы думаете, сударь, я могу ее не узнать после всех наших розысков? — откликнулся Арно, не скрывая сарказма. — И после того, как хорошенько рассмотрел ее через окно? Богорме задумчиво потер подбородок. — Ладно. Значит, она жива… Это вполне можно было предположить еще там, на поляне под деревом. Но после охоты никто из челяди замка там так и не побывал. — Кто же тогда вынул графиню из петли? Тот, кого позвали к ней, или тот, кто позвал? — Позвали к ней управляющего де Ла Фера. Я видел этого человека в замке, он прискакал почти следом за хозяином. Возможно, он мог успеть перерезать роковую веревку, но спрятать преступницу у него не было времени. — Я тоже думаю, что спас ее месье де Реннон, а не управляющий. Вы ведь уже сталкивались с ним, не так ли, сударь? Репутация у него, прямо скажем… — Соответствующая моменту, — усмехнулся мэтр Богорме. Он имел вид человека, принявшего серьезное решение. — Очень возможно, что эта женщина еще пожалеет о том, что не погибла от руки своего мужа. И поделом! — Вы хотите сказать, сударь, — Арно недоверчиво уставился на своего хозяина, — что мы предоставим им обоим свободу действия? Не арестуем? — Нет. Даже не станем следить. Мне поручили установить ее личность и донести эту информацию до графа де Ла Фер. На этом наши полномочия заканчиваются. — Так-то оно так, — задумчиво протянул слуга, — но что, если в будущем вам понадобится узнать, что с ней сталось? — Думаю, я смогу сделать это без особого труда, Арно. Такие люди оставляют за собой слишком явный след. Слуга еще немного подумал, явно обуздывая свой охотничий азарт, после чего развел руками. — Ну, если предполагается, что можно хоть немного отдохнуть от поисков и слежки, то я только за, сударь. Куда же мы теперь отправляемся? — Это очевидно! В Бражелон, к графине Анабель. *** Когда Эсперансе вошел в комнату, Анна сидела на кровати, поджав ноги и кутаясь в грубый крестьянский халат, ткань которого так контрастировала с ее белоснежной нежной кожей. Пышные белокурые волосы были собраны в простой хвост, позволяя видеть синий рубец на тонкой шейке, а сложенные на коленях руки и склоненная головка просто олицетворяли кротость и смирение. Но Эсперансе меньше всего интересовало выражение ее лица. Он видел перед собой живую виновницу пережитой трагедии и думал лишь о том, что демоны, как видно, не умирают так легко, как казалось его несчастному хозяину. — Итак, сударыня, вы живы?! — глухо, через силу произнес он. Она вздохнула, не смея поднять глаза. — Увы. Молодой человек покачал головой, не в силах выразить свою горечь. — Значит, вы живы, — повторил он с тоской и отвернулся к окну. — Вы живы, а его больше нет. Что за злая судьба! — К-кого н-нет? — невольно заикаясь, переспросила графиня, поднимая голову и меняясь в лице. — О чем вы говорите? — Да, черт возьми, сударыня! Радуйтесь! Вам больше нечего бояться! Граф де Ла Фер свел счеты с жизнью. — Нет! Это был не крик и не стон. Это был рев раненой пантеры, готовой растерзать того, кто причинил ей такую боль. Одним прыжком она оказалась рядом с управляющим и вцепилась в ворот его камзола. — Вы лжете мне! Это неправда! Неправда! — рычала она, встряхивая Эсперансе с такой силой, словно он был мальчишкой. — Граф жив! Потрясенный Эсперансе, не помня себя от горя и отвращения, оттолкнул ее, едва не ударив. Она отлетела обратно на кровать и замерла, охватив управляющего с ног до головы полубезумным взглядом. Только сейчас Анна заметила, что он одет в черное, а его открытое, мужественное лицо посерело от горя и хранит явные следы слез. И тогда, спрятав свое лицо в ладони, она зарыдала в голос, уже нимало не заботясь о том, какое производит впечатление. Она наконец поняла, что пути назад нет и тот сверкающий мир, в котором она была хозяйкой еще так недавно, теперь закрыт для нее. Но плакала она сейчас не об упущенных перспективах. Первый и, пожалуй, последний раз в жизни она оплакивала смерть любимого человека, утрату, которую ничем невозможно было восполнить. Своим внутренним взором она представляла графа во всех подробностях: его удивительные глаза, его жаркие губы, челку, спадающую на высокий лоб, его мягкую чарующую улыбку, его сильные теплые ладони и голос, которым он умел даже в толпе гостей говорить комплименты так, что слышно было только ей. Анна вспоминала их дни, их ночи, полные обжигающей страсти и бесконечной нежности. Она с тоской думала, что пережитое счастье уже никогда не повторится, что бы ни приготовила ей жизнь. Она уже понимала, что ей придется вырвать из своего сердца все нежные чувства к покойному супругу, потому что они делают ее уязвимой. Но здесь и сейчас она плакала о нем и их закончившейся сказке, плакала так искренне и безутешно, что даже Эсперансе смягчился и присел на край стула рядом с кроватью. — Теперь вы плачете, Анна, — тихо произнес он. — Но ведь вы одна… вы виноваты во всем… Она подняла голову. Ее распухшее от слез лицо стало почти безобразным, а в глазах плескалась черная тоска. — Как? — спросила она, и молодой человек почему-то сразу понял, о чем речь. Он резко встал, отошел к окну и ответил глухо, почти через силу: — Утопился. В черном пруду. — О! — простонала Анна и вскинула руку, грозя небесам. — Будь она трижды проклята, эта ледяная лужа! Будь она проклята! Ярость исказила ее черты. Эсперансе обернулся и в ужасе попятился к выходу. Он понял, что не знает эту женщину, не ведает, сколько у нее лиц. Он ненавидел ее всем сердцем и вместе с тем ощущал над собой ее власть. Власть, которой можно только слепо повиноваться. Чувствуя, что теряет самообладание, Эсперансе швырнул на кровать кошелек и узел с одеждой, выбежал из домика, вскочил на коня и сломя голову помчался в замок. Однако на середине пути, в лесу, дорогу ему неожиданно преградил одинокий всадник. Осадив коня, Эсперансе узнал посланца графини. — А, это вы, сударь. Что вам нужно? — От вас, сударь, — ничего, — ответил де Реннон, достал из-за пояса пистолет и выстрелил управляющему в лицо. Конь Эсперансе шарахнулся от выстрела, тело рухнуло вниз, но одна нога запуталась в стремени, и конь потащил его за собой, оставляя в дорожной пыли кровавый след. *** Когда де Реннон вошел в комнату, Анна уже полностью пришла в себя, даже следы слез исчезли с ее лица. Она подняла голову и спросила со странной смесью презрения и уверенности: — Вы ведь знали, не так ли? — Что именно? — ухмыльнулся шевалье. — То, что ваш дражайший супруг утопился в фамильном пруду? О, разумеется, я это знал. Но также я знал, что мне вы не поверите. Поэтому и позволил поговорить с этим слабоумным. Анна невольно поморщилась. Ее коробило от слов собеседника. — Но теперь он знает, что я жива, — холодно продолжила она. — И представляет опасность. — Уже нет, — легко возразил де Реннон, поправляя кружевной воротник. — Он больше ничего и никому не расскажет. Я позаботился об этом. Графиня снова вскинула глаза и в жестоком взгляде придворного ловеласа прочла судьбу Эсперансе. Ей стало не по себе. Она вдруг поняла, как чувствовал себя отец Мишель после убийства супругов де Бейль: кровь управляющего была на ее руках, несмотря на то, что она даже не знала, как именно он умер. — Ладно, моя красавица, собирайтесь, — бросил де Реннон, поворачиваясь к двери. — Уговор есть уговор. Лично я уже сыт Берри по горло. Анна качнула головой и не двинулась с места. — У вас нет кареты, а верхом я не поеду. — Вот как? Это что, бунт? — Верхом я никуда не поеду, — решительно отчеканивая каждое слово, повторила Анна. Де Реннон уже собрался было разразиться отменной бранью, когда взгляд его невольно скользнул по белой, обнаженной до локтя руке женщины, которой она прикрыла живот. Шевалье осекся и поразмыслил пару минут. Когда он заговорил, в его голосе звучала почти искренняя забота. — Анна, нам необходимо как можно скорее выбраться из этих мест, где вас многие знают. Обещаю, мы поедем спокойным медленным шагом. Никаких скачек! И как только нам представится возможность пересесть в карету, мы сделаем это незамедлительно. Даю вам слово дворянина. Графиня еще раз внимательно вгляделась в лицо шевалье и немного расслабилась. — Хорошо, сударь. В таком случае я буду готова через четверть часа. Подвязав ленты плаща, Анна по привычке взглянула на себя в зеркало и тут же отвернулась, опуская на лицо объемный капюшон. Впереди снова было бегство. Видно, от судьбы не уйдешь. Но ей не было дела до собственного будущего. Она знала, что часть ее души осталась там, в лесу, в той петле. Теперь, после известия о графе, умерла оставшаяся часть. Безопасность будущего ребенка была единственным, что ее хоть как-то — почти на инстинктивном уровне — волновало.