Приз в мешке

      Знакомые интерьеры, лица и звуки сегодня не расслабляли. У Александра в голове крутилась одна фраза, услышанная от этого сопляка Васисуалия: «Вам же глубоко плевать на людей!».       Шура никогда не считал себя высокомерным или наглым, был уверен, что вполне доброжелателен и дружелюбен. И вдруг такая пощёчина… Причём, до него как-то сразу дошло, что мальчишка прав. И возражал Ярославский только от раненой гордости. А совесть истину знала! Оставалось только как-то признать и простить собственные ошибки. И сделать выводы, друг был тоже абсолютно прав.       Но сейчас голова отказывалась работать категорически. Внутри что-то скреблось и ныло. То ли совесть, то ли желудок… И мужчина решил хоть ненадолго забыть всё случившееся. Он устроился у барной стойки на табурете и заказал двойной коньяк. Даже в таком состоянии не стоило смешивать напитки.       Через полчаса и три рюмки рядом с Александром уселся молодой человек, на которого тот почти не обратил внимания. А потом услышал сквозь ритмичное бумканье музыки:       — Ого! А что случилось, что господин Ярославский заливает горе коньяком?       Шурка медленно оторвал взгляд от бокала и повернулся на голос. На соседнем табурете сидел совсем молодой парень со смутно знакомым лицом. И почему-то его внешность ассоциировалась с Васисуалием… Хотя ничего общего между ребятами не было. Один — сплошная невнятность: русые волосы, болотные глаза, худощавый, невысокий… А этот — красавец: спортивный брюнет, высокий, смуглый, а глаза… Мужчина всмотрелся в них и… что-то ёкнуло внутри. А потом так сладко сжалось, что тут же захотелось прижаться губами к этим волшебным серым глазам.       Одурманенный коньяком мозг вдруг родил привычный вопрос:       — К тебе или ко мне?       Видимо, на какие-то иные слова в этот момент Ярославскому просто не хватило умственных ресурсов…       А шокированный Славка (а это был именно он!), пришедший в клуб с молодыми коллегами отметить день рождения одного из них и не ожидавший увидеть здесь бывшего босса своего друга, смог только молча открывать рот. Но вдруг волна ярости сорвала шлюзы, и на голову пьяного Александра обрушилось:       — Ага! Значит, сначала Борьке голову морочим, а теперь и за меня можно взяться?! А не пошли бы вы, господин хороший?! Я вам не шлюха! Развлекайтесь со своими силиконовыми блондинками! Нашёл мальчика по вызову, блядь!       Слегка ошарашенный реакцией своего визави Шурка потряс головой, пытаясь понять, откуда столько агрессии. И вдруг измученный алкоголем мозг уцепился за имя:       — Стой! Погоди… Борьке? Ты… ты его друг, что ли? Где мы встречались?       — В доме его родителей на ужине, козёл беспамятный! Хотя что тебе говорить? Ты ж никого, кроме себя, вокруг не замечаешь! Тебе люди — что грязь под ногами! — возмущению Михайлова не было конца и края. Его приняли за гея! Да ещё и за хастлера!       — Да, точно, — протянул Александр и снова уставился на бокал. — Вот и он то же самое сказал… Что мне плевать на людей…       — Кто сказал? — не понял Славка.       — Друг твой, — меланхолично ответил мужчина, — а мой друг подтвердил… Оказывается, они всё с самого начала знали… А я — лопух! — из штанов выпрыгивал, пытаясь охмурить этого мелкого засранца… А он даже и не думал! Всё раздаривал… А из ресторана сбежал! И высоты боится… Вот ты высоты боишься?       Окончательно запутавшийся Михайлов вдруг связал концы с концами и чётко ответил:       — Не боюсь.       А потом добавил:       — Хорошо, что вам рассказали правду про пари.       — Да-а… — протянул Ярославский и снова взглянул на парня. Сводящие с ума серые глаза смотрели строго и требовательно. И от этого снова что-то внутри сладко сжималось…       — Я оказался таким дерьмом… Сам не понял, как это случилось! Я же не гей, ни разу! И вдруг с таким азартом ринулся в этот спор… На кой хрен мне это надо было? Неужели мотоцикл себе купить не могу? Могу… Вот ты скажи — зачем?       — Да вам просто жить скучно! — выдал в сердцах сердитый Славка. — С жиру беситесь…       — Да? — заинтересованно спросил Шурка. — Действительно… Скучно! Только они считают, что так развлекаться за чужой счёт нельзя. И они правы! Вот ты скажи — а как тогда расслабляться? Ты… стоп! А как тебя зовут?       — Вячеслав.       — Славочка, вот как ты расслабляешься? Танцы, выпивка, женщины? А если так уже лет пятнадцать? Надоело до чёртиков… Одно и то же. И бабы все на одно лицо и на одну фигуру… И после пьянок только башка трещит… И ничего больше не хочется.       — Знаете, Александр Павлович, но и так развлекаться, как вы… Я бы вам мо… лицо б набил… канделябром! — выдал всё ещё возмущённый Михайлов.       — Вот и ты меня осуждаешь… Правильно, конечно. Я и сам себя осуждаю. Виноват. Во всём виноват. И Васисуалия чуть не угробил… Кто ж знал, что у него аллергия? Доктор тогда сказал, что через десять минут было бы поздно… И высоты он боится до нервного приступа…       Не знавший таких подробностей Славка снова вышел из себя, сразу догадавшись, кого Александр — чтоб ему икалось! — Павлович называет Васисуалием. И повернувшемуся к нему Шурке прилетел в челюсть хороший крюк с правой. Ярославский молча рухнул с табурета и растянулся на полу.       Нет, Борюсик регулярно рассказывал другу про неудачные попытки ухаживания со стороны бывшего начальника, но вот про аллергический приступ и высоту Парамонов почему-то промолчал. И сейчас Слава понимал, из-за чего! Потому что он набил бы морду этому гаду ещё тогда! Михайлов неоднократно становился свидетелем удушающих приступов друга и каждый раз боялся не успеть помочь. Даже специально носил с собой антигистаминные капли, на всякий пожарный… И сейчас в запоздавшем страхе за Борю слетел с барного табурета с желанием ещё и пнуть как следует этого мудака. Но, судя по Ярославскому, тому уже было всё равно… То ли от удара, то ли от падения, то ли от выпитого, но Александр потерял сознание. И оставалось только поднять бесчувственное тело и тащить на улицу, где холодный ветер и мелкий дождь могли бы привести его в норму.       Навстречу Славке уже спешил охранник клуба и без слов подхватил мужчину с другой стороны. А на крыльце помог загрузить немного очухавшегося Шурку в такси. Михайлову пришлось сесть туда же и назвать адрес лучшего друга. Везти этого пьяницу к себе домой было невозможно, родители не поймут. А где живет бывший начальник Бориса, парень не знал. Зато у Борькиных родителей дом был огромный. Так что одну спальню они вполне могут уступить.       Пришедший в себя Ярославский с трудом воспринимал окружающее — кажется, он в машине. Рядом кто-то сидит и тихо матерится… Но понимание ускользало… И почему-то болела челюсть… А от мерного покачивания автомобиля начало подташнивать… И вдруг проснувшаяся память напомнила встречу в кафе! Стало совсем хреново. Зато удалось собрать разбегающиеся мысли и задать вопрос тёмной тени, кроющей матом каких-то алконавтов и извращенцев:       — Ты кто?       Фигура из тьмы подвинулась на свет от уличных фонарей, и Александр узнал того самого Славку с серыми глазами. Только сейчас в них плескался чистый гнев.       — О, Славочка! А куда мы едем?       — Я хотел отвезти вас к Борьке, но раз уж вы пришли в себя, то говорите адрес, отвезём вас домой.       — Не надо к Борьке! — как-то неожиданно для себя вздрогнул Шурка. — Лучше домой… Улица Советов, дом восемнадцать, пожалуйста.       Водитель отозвался согласием и на ближайшем перекрестке свернул в нужную сторону.       А Ярославский смотрел в лицо парню с таким славным именем и заполошно думал: «Откуда это желание прижать его к себе и никуда не отпускать?».       Шура мучился этим вопросом всю дорогу, поэтому в машине стояла тишина. Но у дома Ярославского Слава всё-таки отмер и сообщил:       — Я вас провожать не пойду, вы не маленький, сами доберётесь. А мне ещё на другой конец города ехать. До свидания, Александр Павлович!       И попытался захлопнуть дверь. Однако мужчина не дал и, склонившись к сидящему Михайлову, вдруг спросил:       — Ты сердишься на меня из-за своего друга? Или я тебя чем-то обидел?       Всё ещё кипевший внутри Славка выдал:       — Да вы везде отметиться успели!       — Чем же? — удивился Ярославский.       — И Борька из-за вас в больницу попал, и я для вас хастлер! Вы у нас молодец со всех сторон! — пояснил парень.       — Ну да… с другом твоим нехорошо получилось. Но про тебя я ничего подобного не говорил!       — А кто спросил: «Ко мне или к тебе?»?! — возмущённо заорал окончательно выведенный из себя Михайлов.       — А я так сказал? — задумчиво спросил Шура. И попытался вспомнить, когда он такое мог сказать? Медленно всплыло видение — серые, как туман, глаза напротив. И собственное чувство падения в сладкую трясину… Мужчина взглянул снова в эти волшебные глаза и опять провалился в омут, сердце как-то рвано застучало в горле, ладони даже зачесались от желания притиснуть к себе это крепко скроенное тело. Но отчётливо проступившая брезгливость на Славкином лице отрезвила. Ярославский выпрямился и отступил назад от машины.       — Прости, пожалуйста, Вячеслав. В тот момент я был немного не в себе, — мужчина заставил себя выговорить правильные слова, понимая, что ситуация абсолютно тупиковая. — В своё оправдание могу сказать только, что тогда я ни о чём таком не думал, фраза выскочила на каком-то автопилоте… Впрочем, это меня не извиняет. Ещё раз прошу меня простить. До свидания, Слава…       И Александр, как-то обречённо махнув рукой, поплёлся к подъезду.       Михайлов коротко буркнул в удаляющуюся спину «пока» и захлопнул дверцу. На страдания бывшего босса Борьки ему было насрать! Потому что этот гад был сам виноват во всех своих проблемах! И не хрен было спорить на живых людей, и не фиг столько пить! И, назвав домашний адрес водителю, Славка с чистой совестью выкинул Ярославского из головы.       А Шурка остаток ночи пытался уснуть и выдавить из памяти то брезгливое выражение волшебных серых глаз… Получалось плохо, вернее — никак не получалось.