Приз в мешке

      Сколько прошло времени, Борюсик сказать бы не смог, он потерялся настолько, что перестал осознавать окружающее. Мог только шептать одни те же слова и гладить Татьяну Викторовну по руке. Внутри — и в голове, и в душе — было пусто. Боря просто ждал. И дождался — кто-то осторожно положил руку ему на плечо. Парень вдруг вынырнул из безвременья и взглянул на женщину, Баринова явно задремала, её рука расслабленно покоилась в его ладони, а дыхание чуть приподнимало пушистый трикотаж платья. Борис аккуратно обернулся, чтобы не побеспокоить Татьяну, и спросил шёпотом:       — Вы врач?       — Да, Бердинский Лев Аркадьевич, лечащий врач, — негромко отозвался мужчина невысокого роста с усталым лицом и глубокими залысинами. — Я оперировал Баринова Илью. Операция прошла успешно, хоть он и потерял порядочно крови. Вы ему кто?       — Друг. Борис. Его можно увидеть?       — Он в реанимации. Завтра, если всё будет хорошо, его переведут в обычную палату. Тогда и увидитесь. А это его мать?       — Да.       — Я распоряжусь, чтобы её отвезли домой на «скорой» и последили за давлением. Возможно, потребуется снять криз… Вы сможете за ней ухаживать?       — Конечно!       — Не оставляйте её одну. Я подойду к вам, когда машина приедет.       — Спасибо…       Пока дождались «скорой», пока доехали до коттеджа Бариновой, пока проверяли давление и делали укол, день подошёл к вечеру. И Борюсик, оголодавший до болезненных спазмов в животе, оставил измученную женщину дремать после отъезда фельдшера, а сам рванул на кухню. Пока разогревал найденный в холодильнике суп и кипятил чайник, позвонил тётке Марине, успокоил, что с племянником всё хорошо, выкарабкается. Потом быстро поел сам и принёс немного супа проснувшейся Татьяне Викторовне.       — Вам надо кушать. Если у вас не будет сил, как же вы сможете ухаживать за своим сыном? А ему потребуется помощь, у него ведь и рука, и нога будут в гипсе… — уговаривал Боря несчастную мать и кормил с ложечки. А когда та решила подняться, поддерживал и провожал до туалета, а потом стелил постель, чтобы Баринова могла лечь и отдохнуть как следует.       В результате оказалось, что время успело подбежать к полуночи. И Парамонов устроился на диванчике в гостиной, потому что занять гостевую спальню постеснялся. Правда, одеяла себе не нашёл, а Татьяну Викторовну будить не стал. Так и спал под лёгким покрывалом… Замёрз, как последний цуцик. И только под утро сообразил, что можно было собственной курткой ещё укрыться! Но голова утонула в том раздрае чувств, который посетил после известия об Илье в больнице, и выдавать дельные мысли отказывалась категорически.       Именно поэтому, только позавтракав, Борюсик сообразил, что надо бы позвонить Славке! И закрывшись на кухне, вызвал мобильный друга.       — Привет, я уже приехал, — начал Борис.       — О, Борька, здорово! А когда? У тебя ж автобус вроде днём… — обрадовался Михайлов.       — Вчера. Баринов в больнице…       — Как?! Почему?       — Авария на мотоцикле… Прикинь, это тот самый байк, на который он спорил.       — Что с ним?       — Переломы, сотрясение, разрыв селезёнки. Прооперирован, жить будет. Сейчас в реанимации. Я у его матери ночевал, у неё давление подскочило, так что пока буду тут. Вот хотел тебя попросить…       — Что делать? — тут же отозвался друг.       — У меня тут только деньги и телефон. Все вещи у тётки Марины оставил, даже переодеться не во что. Приезжай сюда, на Партизанскую, 24, возьмёшь ключи от квартиры Ильи и привезёшь мне хоть немного одежды, бельё, бритву и зубную щётку. Тамары там нет, уехала к сестре на пару дней, так что тебе придётся справляться самому. Сможешь?       — Конечно! Может, там ещё и холодильник выгрести? Если, конечно, Баринов там хоть что-то держал… — Славке было хорошо известно, что Илья и кухня совместимы только при наличии уже готовых блюд. Его кулинарные способности ограничивались бутербродами.       — Если есть что-то — вези. Я не знаю, на сколько придётся задержаться… А потом я тебе список напишу, сходишь за продуктами? А то неудобно, Татьяна Викторовна на пенсии, а я её объедаю.       Планы на день были составлены, осталось только выполнить.       Проснувшаяся довольно поздно Баринова чувствовала себя лучше, поэтому Борюсик рискнул позвонить в больницу при ней. И услышал неожиданное:       — Вам лучше приехать и поговорить с лечащим врачом, он будет здесь до двух часов.       — Баринову хуже? — испугался Боря.       — Нет, его состояние стабильно. Всё остальное вам расскажет врач.       Пришлось пересказать непонятные новости матери Ильи и дождаться Михайлова с вещами. А потом лететь на такси в больницу, чтобы успеть поймать хирурга Бердинского.       Лев Аркадьевич был категоричен:       — Мы провели все возможные исследования, от проверки на диабет до ишемии головного мозга. Ваш друг — почти здоровый человек, если не считать травмы. У меня такое впечатление, что он просто не хочет просыпаться. Его перевели в палату интенсивной терапии, подключили к аппарату искусственного дыхания. Самостоятельно дышать он отказывается… Возможно, он хотел умереть? Вы не замечали склонности к суициду? Ведь не просто так Баринов поехал в тот день на мотоцикле…       — Да, я тоже этого не понимаю, доктор. Но чтобы умереть! Нет, это невозможно! Ему было, ради чего жить! Я не верю… — Борю просто пришибла возможность ТАКОГО объяснения произошедшего. — Вы разрешите мне его увидеть?       — Да, конечно. Очень часто именно родные вытаскивают из комы своих близких. Говорите с ним, зовите его. Будем надеяться… Только знайте, что чем дольше он в таком состоянии, тем хуже могут быть последствия.       — Лев Аркадьевич, а нет каких-нибудь препаратов? Чтобы вывести его из комы?       — Поверьте, молодой человек, мы уже всё попробовали, что могли. Увы…       И коротко попрощавшись, Бердинский ушёл, наказав медсестре проводить Парамонова к Илье.       Баринов лежал в отдельном боксе в окружении медицинских приборов, которые издавали малоприятные звуки — шипели, щёлкали и пищали. Но Борюсик видел только заострившиеся черты дорогого лица. Только сейчас он понял, насколько этот мужчина важен для него. И как хорошо было раньше, когда они вечерами смотрели кино, разговаривали обо всём на свете, вместе ездили в детский дом… Как было тепло и уютно на душе от молчаливой, но такой действенной поддержки Баринова. Как никто другой, Илья мог помочь и решить какую-то проблему, от которой у Бори просто руки опускались. И ведь не побоялся, признался в любви и согласился ждать… Хотя никто ему ничего не обещал. А сейчас Борис был бы и рад поклясться, только никто его обетов не услышит…       И тут Парамонова осенило! Как раз услышит! Врач сказал: «Говорите с ним, зовите его…». Значит, так Борюсик и будет делать. И парень уселся на стул рядом с высокой койкой, взял большую холодную ладонь Ильи в обе свои руки, стиснул её и заговорил:       — Здравствуй, мой хороший! А я вот раньше приехал… Как узнал, что тебя понесло на байке по льду, так и примчался. Разве ж так можно? Я чуть с ума от тревоги не сошёл, твоя мама едва не слегла с гипертоническим кризом. Даже Славка напугался! А ты лежишь тут, холодный и неприступный, как айсберг, и тебе наши проблемы по барабану. Что ж ты творишь? Илюша, родной, возвращайся к нам, а? Нам без тебя плохо… МНЕ без тебя плохо… Не оставь нас сейчас, прошу! Ну, как мы без тебя?       И замолчал Боря только через час, когда появившаяся медсестра принялась снимать показания с приборов. Посоветовала приезжать во второй половине дня в часы посещений и привозить с собой других родных. Вдруг поможет?       Парамонов обессиленно кивнул и попрощался с неподвижным Ильёй. Завтра Рождество, а тут такие подарки к празднику…       Теперь вся жизнь Бориса поделилась на две неравные части — время в больнице и вне её. И если первая была короче, но важней, то вторая неизмеримо длиннее, но абсолютно неважной. Пока были праздничные дни, Боря приезжал в больницу около четырёх часов дня и сидел с Ильёй до семи, когда его просто выгоняла дежурная медсестра. Он читал безответному телу книги и пересказывал фильмы, планировал совместный отпуск и просто болтал о погоде. Но ставший жизненно необходимым человек не реагировал, продолжая пребывать где-то за гранью.       Когда началась рабочая неделя, Борюсик понял, что с его графиком к Баринову не попасть. И договорился с нотариусом о сдвиге начала дня до одиннадцати, а в больнице — о посещениях до обхода.       Теперь Парамонов к девяти утра мчался к Илье, сидел у того полтора часа, а потом торопился на работу. А после обеда к сыну приезжала мать.       Даже Славка со Стеллой заехали навестить и рассказать последние новости. А уж Тамара Ивановна ездила лишь немногим реже, чем Татьяна Викторовна. Женщины дружно решили, что вместе им будет проще, да и к больнице ближе. Так что теперь они жили втроём в коттедже Бариновой.       Никто из них, лучше других знавших Илью, не верил в то, что сказал Бердинский. А Боря мучительно искал ответ на единственный вопрос: почему друг сел на байк? Даже расследование ничего не прояснило. В полиции ему дали подробное описание аварии, из которого следовало, что во всём виноваты дорожные службы, не обработавшие этот участок шоссе противолёдными реагентами. Никто из участников столкновения не нарушил скорости, не был пьян, не делал рискованных манёвров, просто так встали звёзды в этот день… И от этого было ещё больней.       Врачи снова и снова проверяли Баринова на всевозможные отклонения в состоянии, но ничего нового не выяснялось. И Борюсик совсем приуныл. Он часто плакал ночами от бессилия что-либо изменить и хоть как-то помочь. А однажды ему даже приснился сон, будто Илья умер, и его положили в гроб. Проснувшись от ужаса, парень кинулся к ноуту — искать толкование такого кошмара. И прочитал, что это предсказывает свадьбу и долгую счастливую жизнь. Плюнул в сердцах, сходил на кухню попить и снова лёг спать. Но уснуть Боря так и не смог. Картинка из ужасного сна так и стояла перед глазами.       За неделю, что прошла со дня операции, Парамонов спал с лица, похудел, а под глазами появились тёмные круги. Татьяна Викторовна и Тамара Ивановна пытались заставить парня хотя бы питаться нормально, но он постоянно забывал о еде. Его мысли были в больнице. Хотелось всё бросить и оказаться рядом с любимым. Наконец-то Борюсик сам себе признался, что влюбился. И если бы Баринов пришёл в себя, то был бы сначала изруган последними словами за легкомыслие, а потом зацелован до новой комы. Слово «смерть» по негласному уговору в коттедже на Партизанской улице вслух не произносили.       Борис отказывался признать, что с каждым днём всё больше теряет надежду. И от этого горечь заполняла его изнутри. Иногда казалось, что всё, что он ест и пьёт, имеет этот ужасный вкус — прогорклый, отвратительный, смертельный. И каждое утро парень мчался в больницу с мыслью: «Вдруг именно сегодня он проснётся?!».       А уходил Борюсик с новой волной горечи в организме, отнимающей силы и заставлявшей скрипеть зубами от боли. Ничего не менялось…