Как тебя зовут, малыш?

Весь день Катя проходила под впечатлением от вчерашнего поцелуя. В душе боролись страх и надежда, и она то принималась вдруг улыбаться ни с того ни с сего, то готова была расплакаться от невозможности понять, что же ее ждет дальше. Прошлым вечером решила для себя, что ее начальник (и по совместительству молодой неопытный отец) просто переутомился, переволновался (конечно, на него столько сразу свалилось), вот и получился тот нежданный-негаданный — как она подозревала, и для него тоже — поцелуй. А сегодня он целый день пытался с ней поговорить об этом, и Катя, не желая слышать его оправданий, весь день, как могла, предотвращала возможный разговор. Она и так знала, что все произошло нечаянно, но увидеть в глазах Андрея сожаление или, хуже того, убедиться в том, что она ему стала вдруг неприятна, было страшно. Еще страшнее было думать, что теперь могут испортиться их ровные, человеческие отношения. А потом он сказал, что ОНА ЕМУ НРАВИТСЯ. Забежав домой и быстро скинув с себя верхнюю одежду и обувь, Катя спряталась ото всех в ванной. Щеки пылали, глаза лихорадочно блестели, губы так и норовили растянуться в счастливой улыбке, сердце выбивало бодрый марш. Андрей сказал, что она ему нравится. И это кружило голову и сбивало с толку. Разве такое может быть? Одно дело — безнадежно мечтать об этом, и совсем другое — услышать на самом деле. Поверить в такое невозможно. Но вчера он ее поцеловал. Ведь не приснилось ей это — на самом деле поцеловал. Немного успокоившись, Катя стала придирчиво рассматривать себя в зеркале. Если не считать раскрасневшихся щек, неестественного блеска глаз и глупой улыбки, то, что она там видела, вполне устраивало и ее саму, и тех, кто были к ней ближе всего — родителей и Кольку, - а насмешки посторонних у себя за спиной она давно научилась пропускать мимо ушей. И все же... несмотря на привычность своего внешнего вида, девушка прекрасно понимала, что понравиться Андрею вот такой, какая она есть, не могла. Ну не соответствовала она тем критериям красоты, к которым он привык. До этого все было так понятно: она его любит, не навязываясь, не требуя взаимности, а он уважает и ценит ее как специалиста и, может быть, немножко как друга. Его признание никак не вписывалось в гармоничную систему выстроенных Катей представлений об их взаимоотношениях. С этим надо было что-то делать. После ужина, во время которого Катя силилась сосредоточиться на разговоре за столом, но постоянно сбивалась с мысли, о чем-то задумываясь, она ушла к себе в комнату. Оказавшись там, вздохнула с облегчением и уже открыла дверцу шкафа, чтобы изучить себя более детально, но следом за ней в ее девичью светелку проник любопытный Зорькин. Получив солидную должность в “Зималетто”, он, тем не менее, все так же регулярно совершал набеги на кухню Пушкаревых, где с аппетитом поглощал все, чем потчевали его хлебосольные хозяева. Да еще на правах лучшего друга неизменно пытался сунуть нос в дела Катерины. - Пушкарева, рассказывай, чего это ты такая загадочная? Может, тебя твой шеф уже замуж позвал? - Нет, не позвал, - недовольная на этот раз присутствием друга с вызовом сказала Катя. - Зато сказал, что я ему нравлюсь. - Уууу! У Жданова, наверно, зрение село? Или он очки забыл протереть? - как обычно, стал подтрунивать Коля, за что в него тут же полетела подушка. - Или ты за три дня, что прожила в его квартире, очаровать мужика сумела? Или... нет!!! Пушкарева, признайся, ты его чем-то опоила? - Не смешно. И вообще, шел бы ты... на кухню. Или ты там уже все, что можно, съел? Родители-то мои еще живы? - Злая ты, Катька. Как тебя только начальник терпит и к ребенку подпускает? - тут в него снова полетела возвращенная было на диван подушка, но Николай в последний момент успел от нее увернуться и выскочить за дверь. Оставшись одна, девушка снова открыла дверцу шкафа с зеркалом во весь рост. - Ну что, начнем инвентаризацию? - подмигнула она своему отражению. - Две руки... - покрутила она ими, вытянув сначала перед собой, а потом — подняв вверх, - две ноги... - задрала подол юбки, скрывающий ее нижние конечности, и осмотрела их... обе, поворачивая то внешней, то внутренней стороной, - два глаза... - сняла очки, приблизила лицо к зеркалу, вытаращив глаза, и покрутила головой. - Глаза, как глаза... самые обычные. Ну разве что большие слишком. Так, что тут у нас дальше? - Катя оглянулась на дверь и прислушалась: девушке не хотелось, чтобы кто-нибудь зашел в комнату и застал ее за таким недостойным занятием, которое со стороны могло показаться самолюбованием. Не услышав ничего подозрительного, Катя быстро стянула через голову свою невзрачную блузку, освободив от петель несколько верхних пуговок, и, активно шевеля ногами, скинула с себя юбку, предварительно расстегнув молнию на боку. Затем, не сходя с места, повертелась перед зеркалом, стараясь со всех сторон увидеть себя, и вздохнула. - Нет, так ничего не видно. - Раздеваться дальше она не решилась из опасения, что ее застигнут врасплох. Привыкшая все доводить до логического завершения, Катя еле дождалась, когда уйдет Зорькин да родители наконец улягутся спать. А уж потом, обнажившись полностью, снова встала перед зеркалом. Внимательно обозрела собственное тело, которое никогда у нее не вызывало ни отвращения, ни восторга, и снова пришла к выводу, что нравиться Андрею не может: фигура у нее была совершенно не модельная, как ни крути — что в талии, что в бедрах, что на уровне груди. Так неужели Андрей сказал неправду?.. Но для чего? Ведь ему совершенно незачем ее обманывать. Разве что он сам обманывается... Но слышать признание от своего любимого мужчины было, безусловно, приятно. И нравиться ему хотелось... безумно. Катя расплела свои тонкие косички и потрясла головой. Волосы рассыпались по плечам легкими волнами, но девушка осталась недовольной увиденным, и вздох разочарования опять вырвался из ее груди. Хотелось что-то изменить в себе, чтобы самой поверить, что она может нравиться, что на нее можно смотреть, если не с восхищением, то хотя бы без брезгливости и жалости. Правда, что можно сделать, она пока придумать не могла. Взлохматила волосы, потом сложила их так, словно они у нее были короткими. - Может, постричься, как думаешь? - спросила своего двойника, смотрящего на нее из зазеркалья, поворачивая голову то в одну, то в другую сторону, и бросила волосы, которые обиженно попадали обратно. Еще раз окинув себя взглядом, потянулась за пижамой — стало зябко — а потом, усевшись по-турецки на диван, закуталась в одеяло и задумалась. В душе боролись самые противоречивые чувства: от ликования до отчаяния. То, что пора измениться внешне, Катя поняла... и приняла. Но как это сделать? Самой ей не справиться, а у кого просить помощи, не знала. С мамой советоваться не было смысла. Она, пожалуй, еще и обидится, что дочке перестали нравиться те наряды, что она выбирала для нее. Про папу вообще говорить не стоило. Колька, как и она сама, ничего не понимал в моде. К женсовету обращаться было страшно — Катя еще помнила, как они ее преобразили в первые рабочие дни, когда она, торопясь на работу, поранила себе колено и порвала юбку. Да и на вечеринку в Ай-Ти вряд ли кто-нибудь из них согласился поехать в том виде, в котором отправили ее. А больше, собственно, обращаться ей было не к кому. Так Катя ни до чего и не додумалась и улеглась спать, рассудив, что утро вечера мудренее.