За пределами Тьмы Солнце светит ярче

День ото дня в немыслимом кошмаре ощущения горя, утраты и безысходности. Днем — потерявшие счет задания Адель, которые теперь, как мне стало ясно, поступали к ней от высших сил. Кого покарать, кого спасти. Так она нарабатывала авторитет у Богов. Заработав достаточно их уважения и покровительства, Адель смогла бы с их помощью на мгновение приотворить завесу мира мертвых, чтобы вытащить Ароная оттуда. Ночью — как всегда одно и то же. Борьба, бесконечная борьба с самой собой. И пусть теперь ни Медея, ни кто-либо другой не подталкивал к тому, чтобы оступиться, рассудок неплохо выполнял за других эту работу, ибо сам был чудовищем. Раненым чудовищем, которое было не в состоянии противодействовать образу и имени любви всей моей жизни, рвущимся в меня каждую ночь. И даже если днем ходишь, делаешь какие-то дела и не вспоминаешь, ночь, ночь — она всегда напомнит тебе то, от чего тебе не удастся сбежать. А помимо всего этого, каждую ночь я по-прежнему перемещалась по мосту в тумане. На данном этапе я находилась уже практически на его середине… Но столько выносить наматывание нервов на клубок никто бы не смог. И я не смогла. Только недавно перестав температурить по указанным выше причинам, через неделю после этого меня разрезали не то нервные, не то желудочные боли. Приехавшая скорая диагностировала диагноз, страшивший одним названием. Холецистит. На скорой меня увозили, как в тумане. Да и до сих пор моя память о больнице в декабре 2012 года имеет весьма расплывчатые воспоминания. Впоследствии окажется, что гастрит обострился на нервной почве до такой степени, что эти самые боли и привели меня в больницу, а резкая простреливающая боль при осмотре живота — последствия надавливания на невралгичные ребра, но поначалу все было именно что страшно… Удивительно, как всегда лишь один раз увидеть Райогнана, успокаивало меня, подбадривало, дарило надежду, будто после этого все будет хорошо, и даже не может случиться ничего плохого. Я всегда, не смотря на то, что часто закатывала истерики из-за безответной любви и из-за наличия Селест в его жизни, при всем этом умудрялась черпать духовную силу в любви и успокаиваться ею. Парадокс, не знаю, как подобное во мне вообще уживалось, но уживалось. Теперь же это счастье для меня было далеким и недоступным. Мне вырвали сердце, даже не пачкая рук о мою грудную клетку. В тот декабрь в той больнице я ни в чем не могла найти успокоения. Моя нервная система все больше и больше напоминала вулкан, уже трещавший по швам. Разгоряченная лава страха, боли, паники, сомнения и одиночества в собственной голове объяла все мое тело. Жар полоскал меня изнутри и снаружи все то время, что я лежала в гастроэнтерологическом отделении. Благо, хотя бы кормили прилично… Наступил вечер. Вошедшая медсестра воткнула мне в вену иглу капельницы с обезболивающим. Закрыв глаза, я попробовала уснуть, но не тут то было. Проклятая проекция Медеи летала надо мной, уговаривая сдаться, пока лекарство равномерно поступало в вену. В голове же моей звучало, словно мантра, одно лишь слово, которое дни спустя, все еще пребывая в Городской Пятидесятой Больнице Санкт-Петербурга в состоянии глубокого ангста, я выписывала на страницах блокнота-дневника. Выжить, выжить, выжить, ВЫЖИТЬ… Со временем я начинала привыкать к обстановке больницы. Единственным бесспорным бонусом здесь, как я уже раньше упоминала, было питание. Но и соседи по палате все-таки, на удивление, оказались не плохими и дружелюбными. И все же я не рисковала при них разговаривать по телефону, поэтому вечерами я выходила в коридор и подолгу расхаживала взад-вперед, рассказывая Адель о том, что случилось со мной за день. В один из таких вечеров, уже окончив разговор, я стояла, немигающим взглядом уставившись в зарешеченное окно больницы. Тогда в моей голове впервые раздался этот странный, так не похожий на человеческий, голос. — Здравствуй, Лариса. — Негромко поздоровался он. — Кто это? — Я опробовала мысленную передачу ответа. Кажется, оратора она вполне удовлетворила. — Косвенно мы уже знакомы. Я — Темнобог. Так-так. Существо иного мира, которое привязала к себе Адель, заставив на себя работать… — Что ты хочешь? — Видишь ли. Я хочу многого. И, в первую очередь, не участвовать во всем том, что принуждают меня делать. Я не могу ослушаться Адель напрямую и не выполнять ее волю и ее поручения, ибо меня сдерживает в цепях привязанности к ней нечто посильнее твоей кровной клятвы. — Сделав паузу, он (существо обладало определенно точно мужским голосом), продолжил. — Но помешать ей косвенно я могу. — Как и все остальные, будешь уговаривать меня объединиться с тобой? Работать сообща? Нарушить клятву по крови? — Да нет же, глупая ты моя. Адель стращает, запугивает тебя своей силой, но она не убьет тебя, потому что ты — необходимый элемент в паззле ее идеи с воскрешением Ароная. Исчезнешь ты — конец всему ее делу, поэтому она так и раздражается, когда ты ведешь себя, отклоняясь от данных ей инструкций. И вот раз уж ты — такой важный элемент, я, пожалуй, просто исключу его из общей мозаики. Иди, убей себя, выйди из окна… Голос, магнетический и завораживающий, вещал и вещал, уговаривал и внушал до той поры, пока мне не стало казаться, что это мой собственный голос, а убить себя — единственное верное решение и правильное окончание моей тупой и нелепой жизни. — Убей себя, ты никому не нужна, никто не будет плакать, просто выйди из окна, убей себя, Лариса. УБЕЙ. УБЕЙ!!! — Шепот перешел в истерический вопль. А пришла я в чувство, когда обнаружила себя тщетно пытавшейся выломать решетки на окнах третьего этажа стационара. — А ведь можно было бы в лепешку отсюда. — Подумалось мне, глядя через черные прутья на обледенелый асфальт под окном в закатных сумерках… Вернувшись в палату, и сев на кровати, скрестив под собой ноги по-турецки и почесав в затылке, я пришла к еще одному неутешительному выводу. Помимо угрожавшей моей жизни Адель, я обзавелась еще одним врагом, желавшим расправиться со мной чем быстрее, тем лучше. И этот враг даже не имел материальной оболочки, чем увеличивал свои шансы на победу, ведь сражаться с ним было невозможно, как и применить на нем воздействие какого-либо оружия. Час от часу легче не становилось… Страдания от невозможности днем и ночью таращиться на Рая откладывались в долгий ящик. Появилась еще одна неоспоримая, серьезная угроза и проблема, которую было необходимо как-то решать. В голове же моей, пронзительно пустой, не звучало ни одного возможного варианта, как это можно было бы сделать. *** Ночью мне снился сон. В нем я вспоминала, как в возрасте двенадцати лет мать отвозила меня к одной целительнице, которая называла себя пользователем белой магии и медиумом. Ее звали Марина. Обладая абсолютно неустойчивым состоянием здоровья, я больше болела, нежели посещала школу. И все болезни выливались, в конце концов, в высокую температуру и протекали тяжело и с осложнениями. Был декабрь, и на улице не становилось теплее минус тридцати уже пару недель. Женщина раздела меня догола, накинув лишь какую-то белую тряпку на мои плечи. Она поставила меня босиком в центр круга из белых зажженных свечей и открыла двери балкона настежь. От ледяных порывов ветра я дрожала, как осиновый лист, позже я слегла с подозрением на пневмонию, но извлекла Марина из всего этого, читая тексты и побрызгивая на меня освященной водой изредка, что я одержима. Видимо, мой бес приютился в душе моей еще до того, как я узнала о его присутствии, и даже за два года до того, как Райогнан напару со своей мистической фэнтези-картиной появился в моей жизни. Бутылки из-под освященной воды «Берегиня», которую Марина назначала мне пить после сеансов вместе с чтением молитвы «Отче наш» каждый вечер при свече, до сих пор валяются где-то в чулане, в моей деревне. Внезапно что-то во сне пошло не так. Я покинула круг зажженных свечей и направилась, как зачарованная, с пустыми, глядящими в никуда глазами, к открытому балкону. Взобравшись на ограждение и окинув тусклым взглядом прижавших руки ко рту мать и Марину, я распростерла руки-крылья и устремилась вниз… На больничной койке меня приподняло от этого сна за час до будильника и утреннего забора крови. Отлично… Утерев испарину со лба, я села на кровати, посмотрев на телефон. Шесть часов утра, а суицидальные мысли, навеваемые мне Темнобогом, пробиваются уже и в мои сны. Что же будет дальше. Черт. Все в этом сне было реальным, кроме, разумеется, моего прыжка с балкона. Приходилось смириться с тем, что даже целители видели во мне отражение чего-то бесовского. И оно во мне было. Даже этот голос Велизара, так часто раньше разговаривавший со мной. Но его я воспринимала иначе, нежели остальную трепотню. Он был чем-то привычным, чем-то, что я не относила к шизофреническим проявлениям. Разговаривая с ним, я беседовала будто бы с голосом разума, с подсознанием, с какой-то отдельной от меня, но все же частью себя. Появление же иных бесов и Темнобога в моей голове уже попахивало расстройством психики и началом распространения вируса шизы. Я всегда была немного не такой, как остальные: потусторонней, закрытой от общения, самой себе на уме, но никогда не разговаривала вслух с некими подозрительными субъектами в мозгу. Что же, черт возьми-то, начало твориться?! От размышлений о своем пути по наклонной меня отвлекли голоса. В холле я услышала разговор матери с врачом. Гастроэнтеролог настойчиво советовал перевести меня в неврологическое отделение. Ага-ага, а куда дальше?! Прямиком в психушку? Ближе к вечеру здесь стало совсем невесело, когда на тарелке, вместе с полдником, медсестра принесла какие-то подозрительные маленькие белые таблетки, посоветовав принять их перед сном. — Конечно-конечно. — Кивала я головой, словно бы в такт ее предложению, смывая успокоительное в унитаз. Хлопнувшись на койку, я серьезно задумалась о том, в какое дерьмо за последнее время превратилась моя жизнь. Даже в больнице Адель дала мне задание, выполнить один гальдрастав, который сейчас лежал спрятанным под моей подушкой, а я даже не имела ни малейшего представления о том, как его деактивировать по окончанию действия. Необходим был огонь, а костер посреди больницы попробуй разведи. Переведут в психушку, глазом моргнуть не успеешь. Клятвы на крови, договоры с чертями, проклятия, сыпавшиеся на мою голову с доброй руки подруги года, магические задания, угрозы от нее самой, угрозы и гипноз от Темнобога с убеждением выйти в окно. И все это при том, что мне еще необходимо было постоянно строить блоки в голове от стучавшей в нее изо всех сил любви всей моей жизни. Бонусом — треплющиеся днем и ночью голоса. На фоне всего этого обострение гастрита не звучало так уж и страшно, да и с момента госпитализации мне, в этом отношении, значительно полегчало. Обезболивающие капельницы и лекарства для желудка делали свое дело, и, засыпая тем вечером, я приняла решение, проснувшись завтра утром, испросить у врача выписку и отказ от дальнейшего пребывания в больнице. Ночью мне снова снился тот самый туманный мост. Только теперь я стояла чуть дальше, чем посередине, и, оглянувшись назад, могла оценить свой уже пройденный путь. Дорогу обратно туман не скрывал. Я видела и канатный мост, и тот край земли над пропастью, оставшиеся за моей спиной, но будущее было все еще туманным. Проснувшись и оценив ситуацию, что, не смотря на то, что теперь меня накрывала парализующая волна жара и удушья, омерзительных мурашек и состояния стресса и паники каждый день по двадцать четыре часа в сутки, судя по этому сну, мое дело в качестве помощника Адель все ж таки двигалось. И сейчас есть два выхода. Либо я дойду до конца моста и сойду с него на ту сторону непобежденной, либо случится нечто, канатный мост порвется, и, уже на середине пути, я рухну в бездну. Оба варианта были возможны. Пришел главный врач, чтобы осмотреть меня. Я скормила ему удачную, заранее приготовленную ложь о том, что все в порядке, и боли меня больше не истязают, а ведь в день выписки они были лишь чуть послабее, чем в день госпитализации. Но мне было жизненно необходимо покинуть больницу. Здесь выжить уже не представлялось шанса. Поставив свою подпись на бумаге о том, что добровольно покидаю больницу, я собрала вещички и, попрощавшись с соседями по палате, со скоростью ветра, усвистала домой. Дом, милый дом! Как я была ему рада! В сердце что-то приятно защемило, хотя и эта сладкая радость все равно вскоре омрачилась тем фактом, что я, вроде как, и дома не могу быть частью того, частью чего хочу быть. Вот вроде бы висит портрет Райогнана на стене, а я даже взгляд на него поднять не могу. Нельзя. Запрет. Клятва. Тяжело вздохнув, я деактивировала сожжением больничный гальдрастав и вытряхнула пепел на улицу, глубоко задумавшись… Тем же вечером Темнобог, прикинувшись голосом моего разума, снова увещевал меня покончить со своей никчемной жизнью выходом в окно… В этот раз я пришла в себя, обнаружив себя вставшей на подоконник одной ногой. С девятого этажа — не с третьего, того, что за решетками окна. Тут уже абсолютно реальный шанс и костей не собрать с асфальта. А противостоять магнетизму убеждения этой темной материи я никоим образом не могла. Она взывала, увещевая, впившись своим размеренным «Убей себя! Убей!» в каждый миллиметр ткани моего мозга. Я была на грани. Даже ночью мне снился сон, как кто-то тащит меня за ноги. Я при этом пыталась схватиться за пол, за ковер, уцепиться за стены, занавески, но невидимая сила просто и легко вышвырнула меня за ноги в окно своей же комнаты. И я ничего не смогла с этим поделать… От кошмара я проснулась посреди ночи в испарине пота и в слезах. Когда… Боги, когда все это кончится?.. Забившись в черный угол своей черной комнаты под черные шторы и черную тюль, я сдавила виски руками и разрыдалась до такой степени, что тело начали извивать истерические судороги. В тот вечер я пожалела, что не позволила перевести себя в неврологическое отделение больницы, где было относительно безопасно, в отличие от дома, и пожалела, что смыла таблетки в унитаз. Теперь я их хотела. Я была на грани. Возможно, лечение и единственный выход из ситуации. Единственный способ справиться с ненавистными, не затыкавшимися в моем мозгу голосами, ибо трепались там сейчас все, кроме единственного, которого я в эту минуту жаждала услышать, чтобы окончательно не свихнуться, от чего я была, похоже что, всего лишь в одном шаге. Боже… Никто во всех мирах не мог себе представить, до какой степени я ненавидела свою жизнь. Яростной, лютой, алчной ненавистью.