За пределами Тьмы Солнце светит ярче

Трансцендентный мир в отличие от моего родного, астрального, как я уже ранее упоминала, пугал тем, что ничего в нем невозможно было предугадать, проконтролировать, он не вписывался в рамки регулирования сознанием человека абсолютно. Новое видение выглядело отличным от предыдущего. На сей раз никакого леса не оказалось. Была лишь длинная белая тропинка, длиной в мост, по которому я перебиралась во снах по мере исполнения заданий от скрипачки. О том, что небо здесь дневное можно было догадаться лишь потому что где-то сквозь серые, затянутые непроницаемыми и поражающими своим однотонным серым цветом облаками, небеса проникал блеклый, очень блеклый луч почти что серого солнца. С небес падали серые хлопья снега. Да нет, то был не снег… Пепел. Растерев пальцами на руках серость, ставшую грязно-черной, я поняла истинную природу «осадка». Ожившая картинка «Сайлент-Хилла»… Двинувшись дальше по дороге, по обочинам которой росли пожухлые и почти что умершие цветы, неподалеку, в тумане или даже в пепельном смоге, я увидела неясные очертания силуэтов. Первой мне встретилась голова симпатичной девушки блондинки. Отделенная от тела, она лежала прямо посреди дороги, глядя на меня своими широко распахнутыми зелеными глазами. Обойдя стороной эту голову, полузанесенную пеплом и ее безголовое тело, я двинулась дальше. Остальные, замершие неподвижно по обочинам, мертвые фигуры были мне незнакомы. Все, пожалуй, кроме Тамрико, нижняя часть тела которой почти вся рассыпалась в пепел. Едва различимым оставалось только лицо и верхняя часть тела до пояса… Несколько шагов и еще несколько незнакомых мне фигур. А следом. Я неподвижно замерла возле своей статуи. Никакого сомнения не оставалось в том, что это была Лариса Войницкая. Вытянув руку в сторону дороги, она (или я?) с мольбой в глазах смотрела куда-то вдаль. Ее лицо, словно лицо фарфоровой статуэтки, рассекали две трещины по щекам, являя взгляду черные щели… И выглядела эта я ничем не лучше Тамрико или блондинки, чья голова и вовсе была отделена от тела. На мою мертвую, полурассыпавшуюся в труху статую равномерным слоем падал пепел, засыпая и засыпая меня, погружая в глубины своей пепельной могилы. А когда я обернулась, чтобы посмотреть в даль дороги, я увидела четко обрисованные два силуэта в черном. Девушку в черном платье и мужчину в черном пальто. Она несла над собой черный кружевной зонт, а ее каштановые волосы струились каскадом до пояса. У мужчины же тоже были длинные волосы, только вьющиеся, темные и длиною до плеч. Они шли вперед неспешно по этой дороге, по обочине которой стояли все эти мертвые фигуры, которые мерно засыпали хлопья пепла, вместе с моей, и о чем-то тихо беседовали. Адель и Аронай. Никакого осознания в голову не приходило. Я просто четко это знала. Окинув еще раз взглядом все эти пепельные статуи, я поняла одно. И я, и Тамрико, и эта блондинка, чья голова была отделена от тела, и все остальные — были людьми из жизни Адель. И все мы должны были создать своими телами Дорогу Смерти, по которой смогут шествовать Адель и Аронай. Возможно, Медея и была права. Их воссоединение сродни гибели истинного мира, и чтобы они были снова вместе, от нас требовалось немногое — просто умереть и сложить свои жертвы к ногам жены колдуна-скрипача. Изначально Адель требовала от меня немногого — служения. Служение помутило и забрало мой рассудок, разбило мою нервную систему. Но этого недостаточно. Чтобы приоткрыть врата смерти и забрать оттуда душу мужа, ей нужны будут жертвы, которые пойдут через эти врата, покуда она будет обманывать смерть, забирая уже отданное ей. И я — одна из жертв на Дороге Смерти… Новый сон, отнесший меня на канатный мост над пропастью, дал мне знать, что я прошла уже три четверти пути, и, вскоре, подойду к его концу. Было, на самом деле, о чем задуматься. Живой или мертвой, например?.. А также, что там? За гранью всех этих заданий? Какой следующий этап?.. Тем временем, в мире истинном помпезно был встречен две тысячи тринадцатый год, а я была абсолютно не уверена, после всего пережитого, что он не будет высечен на моем надгробьи. Кое-что, переломившее ход моих страданий, случилось уже в середине этого января. Января две тысячи тринадцатого года.