За пределами Тьмы Солнце светит ярче

Время неумолимо летело вперед. Две тысячи четырнадцатый год остался для меня в прошлом, а в две тысячи пятнадцатом, в феврале, я посетила сначала неврологическую клинику, а затем и психотерапевта. Все дело в том, что даже пусть на данном этапе магия и осталась для меня далеко в прошлом, и после случая с Есенией я поставила на ней окончательный крест, ее гнусные плоды настолько впечатались в мое состояние здоровья, что симптомы, испытываемые мной в то время, когда меня проклинали темные сущности, Адель, Темнобог: жар, полоскающий тело и бьющий по венам, сдавливание висков невидимым обручем, ощущение приближающейся смерти и исполненное острыми приступами меланхолии наползание Тьмы, особенно усилившееся после того, как я добровольно позволила оставить на себе кровавые рубцы во имя спасения Райогнана, мешали мне не только жить, но и работать. В январе мне пришлось уволиться и из книжного магазина. Не создавалось ощущение вообще, что такому человеку, как я, есть место в этом мире. Потеряв работу, я утеряла последние остатки нервной стабильности. По ночам взбираясь на круги привычного ада жизни без Рая, помимо этого, я сходила с ума от чувства вины. Что не оправдываю ожидания родственников, что проклятая, косячная, ничтожная и никому не нужная. Весь этот шлейф слишком давил, а транквилизаторы помогали, если примерно расчитывать, в тридцати процентах их приема из ста. Что же касается семидесяти процентов, если в этот день не везло, «Фенозепам» мог сделать не лучше, а хуже, чем было. Ломка разливалась по телу, и я часами могла лежать овощем, не в силах что-либо сделать, даже встать и пошевелиться, выламывая руки и ноги и дыша хрипами, когда колотило и трясло так, что зуб на зуб не попадал. За это время я снова побывала в больнице и снова диагноз, с которым доставили, не соответствовал действительности. Чуть не прооперировали от аппендицита, а боли оказались невротического характера. Чтобы развязать узел проблем, я попыталась прибегнуть к помощи специалистов из сферы психиатрии. На почве приема препаратов голоса начинали потихоньку стихать: все, кроме Велизара, разумеется, а я — постепенно утрачивать веру в то, что они были настоящими. Теперь, благодаря нескольким консультациям у психоневрологов, я осознала то, чего долго не понимала. Может, магия и существует — проклятия и все с этим связанное, но, по большей части, страшнее чудовища, чем убеждение, паника и внушаемость моего характера, в принципе, не существует. Все, что я делала все эти годы, в корчах и муках, не вставая с постели, кладя с прибором на работу, ограничивая себя от людей и от всего мира, веря, что пройдет, если буду сидеть в своей коробке четырех стен, было ложью. Я должна была вставать наперекор и заставлять себя двигаться дальше, но я не знала, как преодолеть сломленность, и, уж подавно, не знала, какой живой душе можно было рассказать, что до такого состояния меня довела губительная магия ведьмы и голоса, внушавшие выйти из окна… О таком было непозволительно даже упоминать. Что касается шрамов, рабочей теорией для всех окружающих было то, что я упала на металлические штыри. Можно было бы соврать и в кабинете психиатра, мол я сделала это с собой сама, но подобное исказило бы все показатели и привело, в конце концов, к неверному диагнозу. Я достаточно сумасшедшая, чтобы вытерпеть причинение мне боли другим человеком, но недостаточно (и это было существенно важно для психиатрии) для того, чтобы смочь поднять на себя руку. Я была мрачной личностью, но не считала, что настолько, чтобы вешать на себя клиническое клеймо. Меня сводили с ума люди рядом. Вне них я была странной, но не выходила за рамки обычного. Разве, что исключая синдром Адель, по забавному совпадению названный в честь тезки ведьмы-скрипачки. Быть может, я и не была абсолютно погружена в описанное докторами состояние из-за Райогнана, как указанная в статье Адель, сошедшая с ума по Альберту Пинсону, но общее у нас с ней, однозначно, имелось. Синдром Адели, по сути, является навязчивым психическим состоянием, при котором человек испытывает нездоровую любовную привязанность к кому-либо. Больной не думает ни о чем, кроме своего объекта, отдаляется от людей, чтобы не прекращать следить за ним. Для этого я использовала свою группу в социальной сети. Разрыв с лицезрением его с каждым днем становился все более болезненным. Я огрызалась на любые предложения выйти из дома, ведь это означало отрыв от моей допаминовой наркомании, а ведь она была единственным, что поднимало мне настроение. Не видя моего ирландца хотя бы день, к вечеру я начинала испытывать болезненную ломку. Ранее даже не осознавая, что корень зла именно в отрыве, я и не понимала, почему впадаю в истерику, и Тьма снова возвращается, если я не могу видеть его. Серотонин скакал в моем организме, как бешеный, стоило посмотреть ему в глаза, и остаток дня я могла танцевать, смеяться и любить весь мир. В обратной ситуации появлялись вспышки агрессии, затяжные истерические припадки и слезы. Я окружила себя его вещами, я поклонялась ему, как Богу. Родственники не могли зайти в мою комнату, чтобы не ощутить дух «часовни-молельни». Особенного спасения от этого не было. Синдром Адели подвергается лечению в самом его начале. У меня же было упущено десять лет. В статье говорилось о мнимом самопожертвовании во имя любимого. Я знала, что мои жертвы любой психиатр мог бы подписать под эту статью, поэтому, собираясь обратиться за помощью завтра, я знала, что ситуация с Раем, Адель и Темнобогом не имеет права выйти на свободу из заточения в моем подсознании. Иначе это навлечет ужасные последствия на мою и без того проблемную голову. Как и в указанном выше случае, я целиком и полностью ушла в свой мир, отказывалась от общения с людьми, с каждым днем все больше замыкаясь в себе. Я вся дышала своей необходимостью в нем. И ни в чем ином больше. Бессонница, переползавшая из ночи в ночь, как и говорилось в статье, также была последствием синдрома Адель. Следующему приведенному в статье абзацу даже проведение параллелей было излишним. «Больной синдромом начинает коллекционировать предметы, которые связаны с любимым человеком. Эти предметы являются всем, больные готовы отдать все деньги за них». Причинами считалось недополученное внимание родителей. Здесь тоже можно было смело галочку поставить. Когда твой отец — мудак и оставил тебя в пять месяцев, срабатывает попытка замещения. Почему я тянулась к человеку на двадцать девять лет себя старше? Мне хотелось чувства защищенности, чувства обладания отцовской опорой. Будучи прекрасным отцом для своих сыновей, он заставлял меня исходить завистью. Завистью к его детям. Разумеется, и к Селест тоже. Изначально я была одурманена его внешностью, но с годами именно качества его личности упрочнили эту связь. Будь со мной, будь моим мужем и отцом, спаси меня от жестокости этого мира. Я чувствую уют и спокойствие, только видя тебя. Рай… Буревестник предчувствует бурю. Буря — стихия. Как море, которого я никогда не видела. Как небо, которого я не узрела вблизи. Взмах руки рассекает воздух. Ты, как птица. Тебе и небо по плечу. И любой океан. Сегодня здесь. А завтра там. Ничто тебя не удерживает, а я здесь заперта. В своем прекрасном доме, как в тесной клетке, в своей голове, как в своем мире. Пишу эти строки и вижу их как будто не впервые. У меня дежавю. Я это уже писала. Не помню когда, но это было. Может, когда я запивала «Фенозепам» барбитуратами? Раньше такого не было. Долго ли мне еще быть дома? Не знаю. Может статься, я надоем своей семье. Слишком, чтобы пытаться меня вылечить меня от астено-невротического синдрома. Я тотально обезвожена. Мне моря этого не хватает. Бурного, пенящегося, со смертельными волнами. Видеть его через иллюминационное окошко и не отводить взор. Иметь бы крылья, да их нет. Просто взять тебя за руку и идти далеко, молча. Скрываться от палящего солнца под зонтом. Раз в неделю. Даже можно в две. Я бы постаралась довольствоваться малым. Я бы жила в ожидании этого момента, даже если бы ничего в жизни не было, кроме. Этого бы хватило. Для понятия таких невозможных отношений в голове было бы самое оно. Но не будет даже этого. Океан поднимается в легких, небо перед глазами. Ты — свободная птица, буревестник. Ты всегда в небе. Сегодня здесь, а завтра там. А я на грешной земле. Где тому, кто ползает, летать не дано. И горько, и больно, и жаль, и правда… И плевать на то, что мои чувства — объект психиатрии. Я не могла себя изменить. Врачи советовали в подобных ситуациях вернуться к своим бывшим хобби, выбросить все, что напоминает об объекте. Увещевали, что диетами и правильным питанием можно выкинуть человека из головы. Как выбросить все, что напоминает об объекте, когда предлагающего подобное гораздо проще выбросить откуда-нибудь?.. Я не верю в панацею. Неразделенная любовь гробила людей тысячелетиями. Но и было в ней нечто полезное. Она давала возможность творить и поднимала с земли, когда я была распластанно к ней прикована. Самые мрачные времена моей жизни — потеря бабушки и магический период — были и самыми убийственными для меня. Быть может, неразделенная любовь убивает, но у меня живительной и губительной в ней силы было напополам. В вышеупомянутые периоды жизни, и в тот, и в другой, пусть Райогнан физически и не присутствовал рядом, но дух его был возле меня всегда. В каждой работе, в каждом видео и фотографии. И лишь ради поездки в Эдинбург я вставала и шла в моменты, когда казалось, что единственное, что меня ждет впереди — это гроб. Я за все его благодарила. Если бы не это стремление, Тьма бы окончательно побрала меня, без надежды на выныривание из нее. При всем причинении боли он был единственным лучом света и надежды. И этот луч я не могла замарать грязью отношений с кем-то, кого мне могла предложить жизнь. Он — не моя судьба, никогда ничего не сложится. Родственники вдалбливали мне это в голову ежедневно так, будто бы я этого не понимала. Но самое грустное в том, что как раз таки понимала. Я все ж таки не страус, прячущий голову в песок, пытаясь скрыться от суровой действительности. В неразделенной любви это и есть самое страшное — все понимать, но не суметь себя изменить и отказаться от чувств. Все мы, в какой-то мере, держимся за свои болячки, умоляя боль сделать нам хуже и не уходить, но я все-таки отличалась от всех тех дев, захваченных депрессией из-за своего объекта и синдромом Адели, тем, что умела видеть в своих чувствах свет. Свет, который помогал мне двигаться и жить. А так как этот свет только и имел значение… Какой смысл в отказе от него? Ради того, чтобы выйти замуж за какого-нибудь Максима Астафьева, чем и разрушить себя? Черт… То, что имело смысл для других, было не заслуживающей внимания чепухой для меня… Я оторвалась от обмозговывания ситуации у двери клиники психотерапевта. Увидев, что у меня есть еще сорок минут времени, я удалилась в парк, располагавшийся неподалеку от клиники, и, присев на лавку, моментально вылетела в астрал. «Солнце готово было подняться и озарить собой все небо ее мира. Она хотела встретить рассвет, но ее муж не смог бы выдержать солнечного света. Процесс создания кольца из ляпис-лазурита не занял много времени, и ведьма с горечью усмехнулась, глядя на камень и думая о чем-то своем. Взяв вампира за руку, на пальце которой уже красовалось кольцо, она нервно сказала: — Знаешь. Я так не люблю врачей. Не люблю мозгоправов. Они лезут туда, где им не место. Он привлек ее к себе и крепко обнял, целуя в макушку. — Идем встречать рассвет. Они взобрались на крышу, когда уже появились первые лучи солнца на небосклоне. Вампир сел, вытянув ноги, не боясь сорваться. Она полулегла спиной ему на грудь так, что ее голова оказалась у него на плече. — Просто смотри. Забудь про докторов, диагностические центры. Солнце полностью встало и ослепило ее. Пребывая во тьме, она всегда к нему тянулась душой и сердцем. И этот свет был настолько прекрасным, что слезы заструились по ее щекам. Она держала его руку в руках и смотрела на солнце. — Я тебя никогда не покину. — Прошептал он, целуя ее в макушку. — Ты всегда будешь моей женой. И она ему верила. Солнце освещало все уголки неба и земли под ним, разливалось теплым апельсиновым цветом, играя лучами, озаряя все вокруг преломленным светом, грело ей лицо, щеки и слезы на глазах. И она прекратила бояться. Всего дерьма, которое только могло ее окружать. Потому что сейчас существовал только этот миг. Где она была его женой и девушкой, на которую ниспадали лучи пламенного теплого и яркого рассветного солнца. В ее ушах звучала музыка, в руке лежала его ладонь, а глаза слепило солнце. Она отдыхала. Впервые за много истерических месяцев». Я пришла в себя, а Велизар тихо прошелестел на ухо лишнего не трепать и пожелал удачи. Для демона он был невероятно милым… На сеансе, не зная, какую из своих бед и выставить на публику, чтобы получить спасение от мешавшей жить горящей головы, я вернулась в прошлое, рассказав о более-менее приглушенной временем боли из-за смерти бабушки. Психотерапевт оказался, на поверку, полной бездарностью. Сказав, что терзаюсь чувством вины из-за ее смерти, я получила практическое апробирование на себе уверования окончательно в свою вину, которую на выдохе я должна была отпустить. Но вы же знаете, что я — сложный человек, не правда ли? К концу сеанса чувство вины не улетело на волю, а только усилилось, и из кабинета я выходила, проклиная идиотские приемы медицины, в слезах, расколупав душевную болячку, зажившую окончательно уже пару лет как. Вспахать рану по-новой не так и трудно, а вот забыть и абстрагироваться… Представляете, что бы этот горе-Алексей смог бы сделать со мной, если бы я заговорила о более мучительных для меня на сегодняшний день проблемах? Райогнан, оккультизм? Этот легковерный идиот, вздрогнувший от одной моей фразы, что боль я ощущаю, как червей, пожирающих мое сердце, довел бы меня окончательно. А ведь черви в сердце — лишь верхушка айсберга. Полная ересь. Видел ли он, когда-нибудь сны, в которых насилуют (и вовсе не мужчина мечты) и отрезают тебе части тела, начиная с языка? А ты, в какую бы часть дома ни пыталась выбежать из того туалета, всего залитого кровью, уже вроде бы и видишь очертания реального мира, но, рванув на себя дверь на выход, снова оказываешься в том же гостиничном номере с туалетом, где тебе отрубают части тела одну за другой. Но даже этот сон до оторопи не пробирал. Был один и намного хуже. Мне снилась мать. Вечером она зашла в мою комнату, и, поговорив со мной, обняла и крепко прижала меня к груди, опустив свою голову на мою грудь и накрыв себя с головой одеялом. Едва она это сделала, раздалось пронзительное взвизгивание, и свет в комнате резко погас. Как только моя комната приобрела темные и матовые оттенки, я почувствовала движение волос по своей груди. Что-то было там. Там, под одеялом. И это что-то абсолютно точно уже не было матерью. Я истошно завопила, пытаясь освободиться, и тогда оно опрокинуло меня на лопатки, удерживая ледяными руками на кровати. Сначала — мерзостное ощущение волос, беспрестанно скользивших по моей шее и груди, затем оно стало как-то втираться под кожу, а затем, с размаху биться в грудь. Тварь билась изо всех сил, пока я истошно орала. И как и в случае сна с насильниками и отрезанием языка, я полуоткрывала глаза и видела силуэт своей комнаты. Я была готова проснуться. Лишь совершить рывок. Одно невозможное. Сесть на кровати. И все. Уже почти, почти. Я вижу темные занавески своей реальной комнаты. Рывок! И тварь втаскивает меня обратно в сон, снова с размаху втираясь и вбиваясь мне в грудь. Вновь реальные очертания комнаты. Еще одна попытка сесть и проснуться. И вновь я, одна, в плену адской зверюги. Я боялась причинить вред Велизару, но уже не могла и не хотела терпеть. Я начинала сходить с ума. Лишь осенив себя крестным знамением трижды во сне, я с криком резко села на кровати, трясясь всем телом и плача. Я набрала номер Адель в три часа ночи. Она пыталась меня успокоить, как могла. По сей день этот сон остается в топовой десятке самого кошмарного из того, что случилось со мной за всю мою жизнь. Вот как-то так. А психотерапевт испытывает брезгливость от метафоры в виде червей в сердце. Что бы он на это сказал, жалкий трус?.. Единственное положительное, что я вынесла с сеанса, это погружение в транс. В состоянии гипноза на мягком кресле я отдохнула. А докторишка-то возгордился, что особо не напрягаясь чтением монотонных текстов, заставил меня улететь в потустороннее меньше, чем за минуту. С моим-то опытом полетов по астральным мирам?.. Я сама отключилась и ушла под воздействие гипноза, вполне умея управлять своим сознанием. Если и была в этом чья-то заслуга, то уж точно не его. Психотерапевты, вроде Алексея и Нолана, не умеют снимать грязные ботинки перед тем, как войти в стерильное помещение. Не умеют не оставлять грязных следов в человеческих душах. Получив этот прискорбный опыт, я поняла, что на общении с людьми, которые не умеют читать чужие души, не плюя в них, нужно поставить жирный крест и не менее жирную точку, и приняла единственное верное для себя решение. Я буду жить всем силам назло, творить, стремиться, разбиваться на куски и реанимировать себя заново. Я достигну своей поставленной цели. Я доеду до Эдинбурга и сделаю так, чтобы хотя бы добившись минимальной цели — увидеть Райогнана, моя жизнь бы не окончилась зря. У меня были деньги на поездку, пусть и самый минимум на данном этапе. Постепенно вырисовывалась идея, где мы могли бы пересечься — на спектакле от Эдинбургской Театральной Компании. Пора отнестись к этому серьезно. Превозмогать свой чахлый организм, ставить цели, более близкие и доступные и достигать их, постепенно заниматься оформлением документов, и, черт побери, хотя бы десять лет спустя, наконец-то, сделать это, чтобы, по крайней мере, пусть и не добиться его внимания, но понять для себя, что сделала все, что могла, чтобы связать свою жизнь с мужчиной, о котором мечтаю. По крайней мере, я бы попыталась и почувствовала, что уже ничего невозможно сделать. Расставила бы все точки над i. Возможно, за все эти десять лет я бы, наконец, ощутила, что существует покой, пусть и безнадежный, без единого лучика солнца, коим всегда был Райогнан для меня в этой жизни, но все-таки покой, который сейчас мог только сниться…