За пределами Тьмы Солнце светит ярче

Еще работая в книжном магазине, как-то случайно мой взгляд однажды зацепился за книгу из новой поставки. Эрнст Мулдашев «В объятиях Дракулы». Не смогла не приобрести ее. И уже из дома в момент пролистывания наткнулась на главу номером тринадцать, вкратце рассказывавшую о том, что числом Дракулы, которое следовало за ним и всегда с ним ассоциировалось, было — триста тридцать три. Неосознанно, подобно марионетке, ведомой общим творческим резервом Вселенской Мысли и Памяти, два моих рассказа о Владиславе в своем названии получили цифру тридцать три. Совпадение или, учитывая, что тройки всегда преследовали реального господаря Румынии, я каким-то образом зачерпнула связанное с ним число из этого резерва, откуда черпают все творческие люди, сами этого не понимая, извлекая общие идеи об одном и том же, даже не совещаясь друг с другом, чтобы использовать его в названии рассказа о нем?.. Совпадение названий моих рассказов с реальным числом Дракулы заставляло задуматься… А помимо этого я задумалась о том, почему сформировалась столь сильная эмоциональная связь между мной и Раем, между мной и историческим Дракулой. Меня одинаково тянуло в три места: в Эдинбург из-за Райогнана, в Прагу — в тот самый собор, в котором снималась бальная сцена с Регенсбургом в роли Владислава, и в Румынию — на историческую Родину самого графа Дракулы… К исполнителю, к образу и прообразу в гости. А в тот вечер вчитываясь в строки Мулдашева, я сумела протянуть линии связи от Велизара и к Райогнану, и к реальному Дракуле. Изначально-то я воспринимала его, как проекцию своего сознания, и не больше, но число Дракулы из троек, считанное мной из источника, который попал в мои руки намного позже, заставило задуматься о том, что если уж я вслепую определяю число Дракулы, то и, наверняка, мой демон связан не только со мной и обрел эту внешность не только из-за моих предпочтений. Демоны являются средоточием отрицательной и негативной энергии. А негативная энергия исходит всегда от людей. Господарь Румынии, согласитесь, был не самым светлым человеком на земле. После его гибели его мрачная энергетика еще несколько столетий могла витать над окрестностями Румынии. Даже если я была просто какой-то знакомой исторического персонажа, не знаю, кем, но я была, что доказывали часто мелькавшие во снах флешбэки, эта темная энергетика именно поэтому могла долететь именно до меня и подселиться. Частица темной энергии своего господина нашла его знакомого некогда человека. И подселение, вероятно, произошло в детстве, потому что уже в двенадцать лет было диагностировано. Лишь до две тысячи четвертого года этот демон не имел оболочки, просто потому что я не знала о его существовании, и узнала только после Райогнана и его мистической драмы, и только после этого он стал выглядеть, как Дракула. Не как настоящий, но как творение моего ирландца. С другой стороны, Рай, уставший на съемках и тяжело болевший. Болезни тоже являются средоточием негатива. И если Велизар есть объединение негативной энергии реального Дракулы и Райогнана на съемках того самого фильма, тогда перестает быть удивительным, что нося в себе частичку их, меня разрывало на части между Румынией, Прагой и Эдинбургом. Носить негативную энергию Влада и Райогнана в виде Велизара внутри — все равно, что частицу их ДНК и являться им кем-то. Если говорить о вселенском резерве идей для творчества, которые черпали разные авторы, не сговариваясь, не только совпадение с тройками изумляло. Но и свежего года картина «Дракула», в которой его жену звали Мирена. Еще одно из моих астральных имен. Википедия на один день в описание мистической драмы об охотнике на нечисть вписала Гэбриэлу в девушки зеленоглазую брюнетку, ведьму Маргариту. Как, черт возьми, кто-то из Википедии мог взять да написать про женщину из моей астральной памяти? Вопросы без ответа… Помимо этого, совсем недавно я наткнулась на книгу Марьяны Романовой «Болото», которая поразила и пронзила меня до глубины души. Ниже я приведу дословные цитаты из нее. Чтобы связать их с моей жизнью и понять, к чему я веду, говоря о вселенском творческом ковше резерва для различных писателей, режиссеров и прочих творческих деятелей, мне нет необходимости в скобочках давать пояснения. Все ключи к этому были даны главами ранее. 1. «Вдруг она спиной почувствовала — в комнате кто-то есть. Обернулась — на краешке ее кровати сидел незнакомый мужчина. Лет сорока пяти, старше ее родителей. Брюнет, холеные волосы с легкой проседью собраны в хвост, смуглое спокойное лицо. Яна не испугалась, хотя почему-то сразу, еще до того, как увидела его глаза, подумала — а ведь он какой-то неживой как будто. Но угрозы от него не чувствовалось. Яне была известна та особенная электрическая атмосфера, которая предвосхищает беду — когда беда, еще не случившаяся, уже в воздухе разлита, все пропитано ею. Но в тот момент в комнате был только покой». 2. «Нечеловек не ответил ничего, зато поднял на нее глаза, беловато-серые, а зрачков-то у него и не было. Пустые белесые глазницы, но было ясно, что Нечеловек ее видит. — Кто Вы? И снова молчание. Яна рассмотрела его внимательнее. Одет он был старомодно — темный бархатный камзол, темные брюки, кожаные ботфорты, наполовину расстегнутая рубаха с пышным жабо; на одном из длинных смуглых пальцев — массивный перстень с крупным темным камнем. Вблизи стало еще более очевидно, что мужчина, сидевший на краешке ее постели, обычным человеком не был. Его гладкая кожа источала беловатое свечение, а пахло от него одурманивающе сладко — медом и соком трав. Как будто бы неведомое разнотравье переварили в котле. Нечеловек повернул к ней лицо — его белые глаза тоже были с отсветом, как у кошки». 3. «Яну всегда к раненым влекло, к тем, у кого душа порченая. У кого болит. Когда у тебя болит, ты мир глубже воспринимаешь. Не живешь машинально, переступаешь через мелкотравчатые мещанские ценности. По мнению семнадцатилетней Яны, не существовало в мире большего болота, чем налаженная мещанская жизнь, о которой почти все родители мечтают для своих дочерей». 4. «Я запротивилась. Не было в деревне того, к кому сердце бы мое лежало. Втайне я вообще надеялась, что настанет день, и я уеду. Буду жить как люди из телевизора. Библиотекарем пойду. Или малышей учить буду. Найду себе дело, мне многого не надо. Свобода — это уже награда». 5. « — Беда у меня, — покачал головой Яков. — Дочка-красавица есть у меня, болеет с детства. Чего я только ни делал… Сейчас уже двадцать четыре года ей. Воспитал как мог… Только вот живет она словно в двух мирах — настоящем и придуманном». 6. «Увезут мою Лару в психушку, нарисуют справку и все — нет у девки будущего… — Вы что, не слышали, что я сказал? У нее веревки на руках были! — А на бедрах — порезы, — вздохнул Яков». 7. «После ее смерти Лара совсем плоха стала. И самое обидное — ей бы в институт поступить, у нее такое воображение, она бы книжки писать могла. У вас она всего ночь провела, разговориться не успела, но вы бы слышали, что она рассказывает другим». 8. « — Черт… — задумчиво протянула старуха. — И как же выглядит твой черт? — Ну такой… Немолодой уже. Но красивый. Брюнет. Одет как будто бы граф из старины. Молчаливый». 9. «Хотя, вы, наверное, и правда из позапрошлого. Что же — семь лет приучать что ли… Просто сначала был осторожен, а потом понял, что я совсем не боюсь его… Принимаю. Сначала на краешке кровати сидел и смотрел просто… А когда он уходит, у меня настроение потом хорошее. Силы появляются… как будто бы я все на свете могу. Со всеми могу справиться. — Поосторожнее с ним, девочка. Силу никому просто так не дают. Вообще никому и ничего не дают просто так. Хочешь расскажу, как прогнать его? — Да ну вас… Ничего он мне не сделает. Лучше расскажите, что обещали, про болото лесное». 10. «Было ей пятнадцать лет, и случилась первая любовь — разумеется, к неподходящему человеку, женатому и на двадцать восемь лет старше нее». 11. «Яна лежала в постели, и все это пыталась переварить, как-то залатать поруганное эго. Или вернуть мужчину. В тот момент ей казалось, что таким сияющим и саднящим может быть только то чувство, которое навсегда. Предложи ей мужчина — и она бы с пылкостью и легкомыслием, на которое способны только пятнадцатилетние, послала бы к черту всю свою жизнь и, как декабристка в Сибирь, отправилась бы с ним в его старость». 12. «И вдруг — Нечеловек, впервые так некстати. Жасминовый черный сад, белесые глаза, эта душная сладость. „Уходи! — громко, почти с яростью, сказала Яна. — Уходи отсюда, надоел! Пошел вон!“ Она отвернулась к стене, но вдруг на нее повеяло таким странным холодом, не как морозный воздух из открытого окна — нет, это было что-то запредельное, могильное, что-то, прорвавшееся в мир живых с другой стороны. Бриз с другого берега Стикса. Яна села на кровати, но одним ударом была опрокинута на спину. Над ней навис Нечеловек, который больше не источал ватную слабость. Его лицо изменилось, заострились черты, он приоткрыл рот, и она вдруг заметила, что под темными полными губами скрываются мелкие, белые и остренькие, как у мыши, зубки. В руках у него оказалась веревка, мокрая, какой-то слизью пропитанная, как будто бы она годами гнила где-нибудь в колодце. Нечеловек ту веревку ей на шею накинул, затянул слегка, низко над лицом ее наклонился, и в его дыхании был смрад. Обычно от Нечеловека пахло нагретыми на солнце пряностями, пыльным восточным базаром, лампадным маслом и крепким кофе. А тут — застоявшийся пруд, ближе к берегу, в ряске, пузырится жабья икра, жирные мухи роятся над застоявшейся водой. Распад, гниение, разложение». 13. «Странно, но она обрадовалась ему как старому другу. Слова старухи о том, что если начала ритуал, то прерывать его нельзя, что бы ни случилось, вылетели у нее из головы. — Что ты здесь делаешь? Нечеловек, конечно, не ответил. Он никогда ей не отвечал. Они стояли почти вплотную друг к другу, Яна могла рассмотреть каждую пору на его алебастровой коже. Нечеловек протянул руку и коснулся тыльной стороной ладони ее щеки — он и раньше так делал иногда, но только теперь Яна обратила внимание, что пальцы у него длинные, намного длиннее, чем у людей, и отливают серебряным в свете луны. Вместе с прикосновением навалилась привычная сладость — такая концентрированная сладость была возможна только в его присутствии, всепроникающая, слишком сильная для земной женщины. Яна прикрыла глаза, и вдруг почувствовала, как ее тело взмывает в воздух. Как будто ее качало на волне белого света, и так хотелось раствориться в этой волне, стать ею. Она парила над лесным перекрестком, и не было больше для нее ни неба, ни земли, ни болота. Она чувствовала между своих бедер что-то холодное, как будто бы ледяная змея скользнула, и негромкий стон, почему-то в волчий вой переходящий, вырвался из ее приоткрывшихся губ. Когда она открыла глаза, Нечеловека рядом уже не было. Он всегда исчезал незаметно. Яна лежала на влажной прохладной траве, одна, на лесном перекрестке»…