За пределами Тьмы Солнце светит ярче

Знаете, видеть смерть своего астрального воплощения во сне — не менее странно, чем видеть свою. Прекрасная девушка с длинными каштановыми волосами сидела на полу, широко раскрыв свои зеленые глаза, устремив немигающий взгляд в пустоту полутемной комнаты. На длинных черных ресницах кристалликами повисли слезы. Она была одета в рваное белое, бывшее некогда пышным платье, а на ее шее в два слоя обернутые висели жемчужные бусы, нить которых намертво сдавила ее горло. Помимо этого она вся была обсыпана осколками стекла. На бледной коже розово-вишневой помадой были выведены слова. На руках: «шлюха мертвеца» и «подстилка упыря». На груди была выписана какая-то не менее мерзкая надпись в разорванном глубоком разрезе декольте. Бледные, молочного цвета ноги ее были разведены в стороны; по лодыжкам, икрам, коленям той же помадой были проведены стрелки к внутренним сторонам бедер, а уже там красовалась строчка — «частная собственность графа Владислава». Послышался неясный шум. Он нарастал все больше и больше, становясь атональным, а затем откуда-то сверху посыпались на ее голову новые осколки стекла. Изломанная и мертвая кукла, удушенная на жемчужных бусах, под стеклянным дождем, и, мало того, что к ее смерти не проявили уважение, порвав на ней платье в самых нежных местах ее тела, так еще и посмертно унизили вульгарными надписями, сделанными темно-розовой губной помадой, о том, что она — вещь своего господина. Да даже если и так. Кому какое до этого дело?.. Глубоко дыша, я очнулась в своей астральной комнате. Уже всходило Солнце, упрямо пробивавшееся сквозь непросвечивавшие черные шторы. Велизар был мрачнее тучи. Демон видел этот беспокойный сон в моем воображении. Он о нем уже знал. — Кто так ненавидит нас с тобой?.. — Тихо прошептала я, прижимаясь к нему всем телом. — Все. — Коротко и также тихо ответил он. *** Мое подвенечное винтажное и старинное с кружевами белое платье давно зависелось в шкафу. В тот день я особо ощущала отчаяние и невозможность справиться с собой, с нервным тремором. Тогда я вспомнила, что особенно помогало мне в таком случае. Растоптанность. Выход из клетки моей внутренней сабы. Сегодня в своем свадебном платье она выйдет и предстанет во всем своем подчинении. Владислав сидел на стуле возле зажженного и весело потрескивавшего красными искорками камина, читая книгу. Я прилегла на персидский бежевый ковер, широко раскинув руки. Большие, белые, кружевные рукава этого платья выглядели точно крылья ангела на полу. Посмотрев на меня с легким прищуром, вопросительно приподняв левую бровь, черноглазый и черноволосый цыган улыбнулся, а я коротко и нервно кивнула. — Новые высоты достигаешь? — Покачал головой он, ставя ногу мне на шею, а затем, спуская ее до груди. Я же вместо ответа лишь закрыла глаза, чувствуя, как жар постепенно, шаг за шагом, отхлынывает и снимает обруч с моей измученной головы. Под каблуком этого сапога я чувствовала себя спокойно, глядя на его лицо в отсветах пламени камина, следя за движением темных глаз по строчкам книги под длинными черными ресницами, не переставая заглядывать ему в рот, видеть, как шевелятся губы при чтении на таких слуховых частотах, которые были неразличимы моему слуховому восприятию. Золотая сережка в ухе ловила отблески камина, мистически поблескивая в полутьме, а волна длинных, черных и прямых волос покоилась на правом плече, на черном камзоле, расшитом позолоченными нитями. Ангел смерти… Тяжесть на моей груди невыносима, но приятна. Она точно баюкает на своей мягкой волне, а ее придавливание напоминает нежность и властность объятий, которых мне критически не хватает в жизни. Я успокаивалась с каждой минутой, уже чувствуя, как кровь расслабляется в моем теле, как и я, прекращая разрывать виски своим безумным стуком. За все последние без малого двенадцать лет в мире истинном и практически сто двадцать — в астральном, это был самый непостижимый момент проявления созависимости и необходимости в полном растаптывании от того, кому я молилась. Чье лицо было для меня иконой. Искаженная. Психическая. Зависимая. Нога, придавливающая тебя к полу, на самом деле, ощущается не менее, чем могильная плита. Чувствуешь изнутри себя мертвой, прибитой к земле, потому и спокойной. А грязный след на белом кружеве, оставшийся на твоей груди, даже заставляет улыбнуться. Грустно, сквозь слезы, но улыбнуться. Ощущая свою глубинную принадлежность этому искаженному порождению Тьмы, но также и чувствуя, что от всей иной Тьмы, кроме себя, он может защитить. Потому что я — его. И в этом непостижимая и прекрасная бесконечность астрального мира. Здесь я могу быть собой без осуждения со стороны. А он… Потакает моему желанию получить контроль над собой через подчинение ему. И эта игра никогда не надоедает ни верхнему, ни нижней. Она может длиться вечно…