Во славу Самаэля, конечно

Я щерюсь, как садовый бедный ёж, откопанный детьми в лесопосадке. То палкою мне в спину резво ткнешь, то вид законспектируешь в тетрадке. То улыбнешься нежно, как отец, но я твоим улыбочкам не верю. Я, как и ты, — порядочный стервец, и сам привык в глаза смеяться зверю, Когда б имел он очи. Но не суть. Зеваю — мне совсем-совсем нет дела. Заканчивай давай тираду гнуть, она уже насквозь закостенела. Она уже состарилась совсем и колется, что-де мои иголки. Лишь ты один не мыслишь о вреде, когда глотаешь с радостью осколки. Ах пóлно, ты всё думаешь, что я — облезлый волк и на луну обвылся. Жаль (нет) разочаровывать тебя, но ты своею гордостью умылся. Довольно добрым дедушкой глядеть, оставь елей наивным прихожанам! Под рясою скрывается медведь, и я прикинусь тихим баклажаном. Я фиолетовый и безобидный, да! Мой Мефистофель выдрал с мясом когти и лыбится. Я — юморной балда! Смирись, старик, я не кусаю локти. Мой Фауст сидит за праздничным столом, и пиршество — вот всё, что ему надо. Ты хочешь, чтобы он стучал челом — в отцовский дом вернувшееся чадо… Мне мерзко и смешно, ты слышишь, поп? Я плюнул бы в лицо, но даже это премного для тебя, седой циклоп. Я наложу на твои бредни вето. Мой Мефистофель с Фаустом заодно бьют в унисон (неужто! В кои веки!) С разбитой головою в полусон ты падаешь. Я жарю чебуреки И рамен ем. И бегаю в Warcraft, жуя попутно фáстфудное блюдо. С тобой мы пили, поп, на брудершафт, но где же, где обещанное чудо? Играешь роль святого и отца. Или отца святого, может статься. Мечтаешь ты, что я — твоя овца; уверен, что не можешь просчитаться? Ты думаешь, раз я к тебе хожу, то уж и хомут рад взвалить на шею? Конец, как власти, так и шантажу. Конец святопрестольному трофею. Ты — инквизитор, но не жертва я, забей это в своём мозгу ослином. Ты снова улыбаешься любя. И снова для чего-то кличешь сыном. А я ещё зайду к тебе не раз чуть погреметь гирляндою с ролями. Мой Мефистофель с Фаустом в этот час становятся на краткий миг друзьями.