По собственному желанию...

      Последний гвоздь в крышку моего гроба был вбит, когда я увидел Киру. Она спускалась к скамейке опустив голову. Худенькая, ссутулившаяся, вся какая-то понурая и несчастная, и даже ее походка, походка балерины, всегда пружинящая и гордая, стала семенящей и нетвердой. Я вскочил, пошел ей навстречу.       — Ты хотел меня видеть? — едва слышно спросила Кира, когда я поравнялся с ней, и подняла голову.       Вот тут последний гвоздь и был вбит. Нос у Кирюши был распухшим, а под глазом был кровоподтек, пока еще не очень бросающийся в глаза, но уже начинающий расплываться. Я скрипнул зубами и перевел взгляд на ее руки, нервно теребящие пуговички на кофточке. На запястьях тоже начинали проступать синие пятна.       Я больше был не в силах нести груз своей вины, закрыл лицо руками, опустился на скамейку и заплакал. Кира оказалась великодушной, невероятно, нереально великодушной. Вместо того, чтобы возненавидеть меня, как я того заслуживал, вместо того, чтобы отомстить, она обхватила мою голову руками, прижалась ко мне со спины и заговорила тепло и участливо.       — Андрюша, не нужно плакать, я сама виновата, я же весь вечер провоцировала тебя. Улыбалась тебе, заигрывала с тобой. Ты просто выпил лишнего, вот и произошло то, что произошло. Не плачь, слышишь?       Это было так великодушно с ее стороны, что у меня перехватило дыхание. Я всегда считал, что у девчонки нет ни души, ни сердца, ни ума, ни порядочности, а она оказалась святой.       — Кира, я не знаю, что мне сказать, что мне сделать, чтобы хоть как-то загладить свою вину. Я готов понести любое наказание. Я готов сесть в тюрьму, я на все готов, только скажи, что я должен сделать?       — Андрюша, что произошло, то произошло. Даже если тебя не просто посадят, а расстреляют, то чем мне это сможет помочь? Ничем! Если это тебя утешит, то могу тебе сказать, что я даже рада, что именно ты стал моим первым мужчиной. Да, совсем не так, как я об этом мечтала, но все же…       — Ты об этом мечтала? — я был не в силах что-либо понять.       — Ты разве не замечал, что я с детства бегала за тобой?       — Нет, я замечал только… — я прикусил язык, не хотелось добавлять ей страданий, —…что мы не очень ладили.       — Да ведь все было оттого, что я хотела обратить на себя твое внимание. Поэтому и жаловалась на тебя, поэтому и вредничала. Ты ведь меня совсем не замечал, если я не доставляла тебе неприятностей. Вот я и старалась, как могла, — Кира улыбнулась сквозь слезы. — Знаешь, как я тебя ревновала ко всяким другим девчонкам? Ужасно!       — Я что, нравился тебе?       — Нет не нравился, это намного глубже и не в прошедшем времени. Я тебя любила и люблю. Я думала, что все пройдет, мы же так долго не виделись. Но не прошло. И никогда не проходило. Я же ни с кем не встречалась, вообще ни с кем. Хотя от молодых людей отбоя не было. А мне они все были неинтересны, и вчера я поняла почему. Как только увидела тебя, так и поняла, почему мне никто не нужен. Потому, что мне нужен ты, и только ты.       — Кирюша, неужели ты сможешь меня простить?       — Я тебя уже простила, глупенький. — Она встала со скамейки и подняла меня за руку. — Я же знаю, что ты не нарочно. Что ты не такой, что ты добрый и честный.       Мне захотелось ее обнять, прижать к себе, показать, что я никогда и никому не дам ее в обиду, но я очень боялся это сделать. Во-первых, я мог быть ей неприятен после всего, что натворил, а сейчас в ней говорит только стокгольмский синдром, а во-вторых, она могла решить, что таким образом я хочу избежать наказания.       Она и здесь оказалась на высоте! Уж не знаю, как Кира уловила мое желание и мою нерешительность, только она сама попросила меня:       — Андрей, обними меня, пожалуйста. Мне так нужно понять, что я нужна тебе не только потому, что ты был пьян, а в доме не было других женщин.       Я прижал Кирюшу к себе, стал гладить ее по волосам.       — Конечно же, ты нужна мне. Ты посмотри, какая ты красивая, умная, добрая. Как ты можешь быть не нужна мне? Ты мне очень нужна. — я прислушался к себе. Ничего! Не то, что возбуждения, вообще ничего, сердце даже не ускорило свой бег. Ничего, кроме чувства вины, благодарности за прощение и страха, да, да, именно так, страха, панического, животного страха, что могу ранить ее этим своим «ничего», я к ней не испытывал. Чтобы не дать Кире почувствовать насколько она мне безразлична, я поспешил с предложением руки и сердца. — Кирюша, ты выйдешь за меня?       — Андрюша, я очень хочу за тебя замуж, но только если ты сможешь по-настоящему полюбить меня, а не из чувства вины, — она и здесь была благородна.       — Мы можем начать встречаться, чтобы узнать друг друга поближе, а если у нас все будет хорошо, то мы сможем объявить о своей помолвке. А потом пожениться.       — Я тоже так считаю, Андрюшенька. Но мои родители, Сашка и твои родители настаивают, чтобы мы объявили о помолвке как можно быстрее. Они считают, — тут Кира снова опустила голову, — что только ты во всем виноват и должен отвечать за свои поступки. Понимаешь, папа очень боится за мою репутацию. Говорит, что, — краска залила ее лицо, — что я могу и забеременеть, а потом все будут высчитывать сроки.       — Ну, и чего ты опустила голову? Твой папа абсолютно прав, я тоже так считаю. Мы ведь можем объявить о помолвке, и начать встречаться, чтобы получше и поближе узнать друг друга.       — Правда? — лицо ее озарилось каким-то внутренним, сияющим светом. — Спасибо, Андрюша. Ты сейчас посиди здесь, я же понимаю, каково тебе идти в дом и смотреть в глаза моим родителям и Сашке. Я сама все улажу, скажу им, что и я виновата в случившемся, что ты не убегаешь от ответственности и даже согласен на объявление о помолвке. Они остынут, отойдут и через пару дней мы вместе сможем с ними встретиться. Как тебе такой вариант?       Она еще спрашивала! Да, конечно же, я был двумя руками за такой вариант. Господи! Как же мне повезло! Кира просто святая.       — Ты приедешь сегодня ко мне? Нам надо начать узнавать друг друга.       — К тебе? Куда это, к тебе?       — Мне родители подарили квартиру к окончанию учебы. Так что ты можешь за мной заехать без страха встретиться с моими родными, и мы куда-нибудь сходим.       — Кирочка, давай завтра. Мне сегодня нужно будет еще со своими родными утрясти все вопросы. И с Ромкой повидаться.       Я даже не понял, как это получилось. Вот стояла улыбающаяся, нежная девушка, а вот она уже плачет и очень злобно говорит.       — Андрей! Роман оскорбил меня. Оскорбил очень сильно и при моих родителях, а когда Саша за меня вступился, он избил моего брата. Как ты можешь даже говорить при мне об этом человеке? Если мы вместе, если мы жених и невеста, если ты, и правда, чувствуешь свою вину, ты не должен продолжать свою дружбу с этим человеком.       Я растерялся. Нет, конечно, моя вина перед Кирой... и все такое... Но Ромка? Ромка — это друг! Ромка — это тот человек, на которого я всегда мог положиться. Я не мог предать друга. Но я его предал. Рассудив, что пока... пока... успокою Киру, скажу, что не буду видеться с Романом, а потом все как-нибудь само рассосется.       Так началась эпоха компромиссов и сделок с собственной совестью...       Сейчас, прокручивая ту сцену у пруда, мне хочется мысленно поаплодировать Кирюше, вскричать устами одного из героев Островского «Ах, какой актер пропадает». Ведь все, все, до последней мелочи было продумано и сыграно на высокопрофессиональном уровне. И эти белоснежные тонкие, нервно теребящие кофточку, пальчики тоже. Ей нужно было показать мне свои синяки, и она их показала. Не выпячивая, не демонстрируя нарочно, но так, чтобы я мог увидеть всю глубину моего падения и ужаснулся монстру, сидящему во мне, и возжелал тут же, немедленно искупить свою вину.       О, в своей игре Кирюша дошла тогда до самых высот цинизма!