По собственному желанию...

      POV Кира Воропаева…       Я любила его всегда. Сколько помню себя, столько его и любила. Я прекрасно отдаю себе отчет, что это была и есть не любовь, а болезнь — обсессия — навязчивое, мучительно-сладкое влечение, как наркотик. Иначе меня не накрыл бы с головой абстинентный синдром, а по-простому — ломка, когда он уехал в Лондон.       Все эти умные слова про обсессию и абстиненцию я узнала, к сожалению, не из книжек и даже не из интернета. Я узнала их в Питере, где я, увы, не училась, а лечилась в одном мерзостном домике у речки Пряжки. К сожалению, результатов это не дало никаких, как я любила Андрея, так и люблю, вернее болею им. Правда, попыток суицида я больше не совершаю, а для родителей это главное.       Попытаюсь все описать, а вдруг мне удастся самой во всем разобраться, или, может, хоть что-то понять.       Мне тогда года четыре было, может, чуть-чуть больше или меньше, Сашка с Андреем играли в карты, а я точно знала, что за это их могут наказать, потому что уже наказывали. Я хотела играть с ними, неважно во что, возиться с машинками, строить лего, играть в те же карты, да что угодно, только бы не сидеть в одиночестве. И я сказала им, что пожалуюсь маме, что они опять играют в эти картинки, если они не поиграют со мной. Сашка только шикнул на меня, ему всегда попадало меньше, а Андрей скривился, посмотрел на меня так, как будто хотел меня придушить и спросил во что я хочу играть. Я хотела, чтобы он покатал меня на конике.       Вот тут все и случилось… Я забралась к нему на шею, уселась там поудобнее, Андрей держал меня за ноги, чтобы я не упала, и ходил по комнате. Мне это показалось неинтересным.       — Прыгай! Давай прыгай и кричи «иго-го».       — А больше ты ничего не хочешь?       — Прыгай! А то расскажу маме!       Андрей стал прыгать и кричать «иго-го», мне стало весело, я засмеялась. Так продолжалось довольно долго, может, минут пять, а потом он устал и перестал подпрыгивать, тогда я вцепилась в его уши и начала сама прыгать на его шее, и вдруг… Это была вспышка, горячая волна накрыла меня, мне стало трудно дышать, но было так хорошо, как никогда до этого не было. При этом я вцепилась в его уши с такой силой, что он закричал от боли. А я замерла, как истукан, не в силах пошевелиться.       Психиатр много позже объяснила мне что именно в ту секунду и началась моя болезнь. Физиологически все объяснялось очень просто, подпрыгивая, я терлась о шею Андрея своими гениталиями, в какой-то момент произошла физиологическая разрядка. Это, конечно, не было полноценным оргазмом, но для меня, маленькой девочки, это удовольствие было настолько сильным и ярким, что мне хотелось повторять его снова и снова. И несколько раз мне это удалось. Я сделала для себя вывод, что удовольствие тем сильнее, чем больнее этот момент я делаю Андрею, и чем громче он кричит.       Я пишу все очень-очень честно. Мне важно было самой себе во всем признаться. Слава Богу, я смогла себе признаться в главном. Осталось еще чуть-чуть.       Я начала третировать Андрея, подсматривать за ним, шантажировать его. Мне стало необходимо, чтобы он, испугавшись того, что я наябедничаю, согласился поиграть со мной в лошадку. Если мне удавалось в момент моей разрядки сделать ему больно, я уже не шла его закладывать, если нет, то я чувствовала себя удовлетворенной не до конца. И тогда я жаловалась, смотрела, как его наказывают, и мне становилось хорошо.       Так продолжалось года два, а потом я стала достаточно большой для того, чтобы со мной продолжали играть в лошадку. Вот тут у меня и началась обсессия, я раз за разом возвращалась мыслями к тому, как я подпрыгиваю на шее у Андрея, как дергаю его за уши или кусаю и как мне потом хорошо. Я пыталась заменить «лошадку» своими руками, я пыталась ерзать в седле своего велосипеда — все было не то, даже если и была разрядка, то в тысячу, в миллион раз слабее, чем с Андреем, как с объектом, которому еще и больно было, который еще и кричал.       Я понимала, что со мной происходит что-то постыдное, старалась скрыть это ото всех. Мне было плохо, очень плохо, а Андрей этого даже не замечал… И тогда родилась «любовь-ненависть». Все, что было связано с самыми прекрасными ощущениями — это Андрей, все, что связано с самым постыдным — это тоже он. Мой детский мозг не справился с таким противоречием и я начала делать вещи, которые должны были доказать всем, и прежде всего мне самой, что я нормальная.       Я стала тенью человека, который даже не подозревал о том, что стал моим мучителем и спасителем одновременно. Если мне удавалось подсмотреть за ним в душе и дать волю своим рукам, и получить разрядку, то я немедленно наказывала его, за то, что я делала что-то постыдное. Например, я вполне запросто могла тут же прибежать к маме и сказать, что Андрей меня напугал, вышел из душа голый и я тако-о-ое видела, что мне сейчас стыдно.       Годам к двенадцати-тринадцати я до самозабвения любила Андрея и так же самозабвенно его ненавидела, за то, что он меня не замечал, а если замечал, то только с одной мыслью — открутить мне голову. Я ведь сегодня ему не соврала, я, действительно, делала все возможное и невозможное, чтобы он меня заметил. Он мог сделать из меня свою рабу, а сделал свою мучительницу. Понимаю, что он даже не предполагал, что со мной происходит. Но в моем воспаленном мозгу он, и только он, был виновным за все, что со мной происходит.       Я пыталась избавиться от наваждения. Честно! К моим четырнадцати годам, когда мальчики табунами ходили за мной, я выбрала одного парня постарше и внешне чем-то похожего на моего Андрея и переспала с ним — ни-че-го! Вообще ничего! Мне не только не было хорошо, мне было противно. Потом был второй и третий… С тем же нулевым, нет, не нулевым, скорее отрицательным результатом.       А когда он улетел в Лондон, я поняла, что мне все равно не выжить, жизни, где вообще нет Андрея, я себе не представляла, и я решила уйти. Я не играла, не устраивала спектаклей, я просто не хотела больше жить.       Написав записку, где я обвиняла с своей смерти Андрея Жданова, я выпила две упаковки маминого снотворного. Последней моей мыслью перед тем, как я уснула, чтобы больше не просыпаться, была сладкая, мучительно сладкая мысль о том, что его накажут, а может даже и посадят. Я специально не уточняла в записке в чем его вина. Пусть думают все, что угодно вплоть до самого мерзкого.       Все получилось не так, как я хотела. Среди ночи со свидания пришла Кристина, увидела пену на моих губах, и подняла на уши весь дом.       Очнулась я через двое суток в частной психиатрической клинике, где уже через день психиатр с ненавистным именем Андрей вытащил из меня под гипнозом весь анамнез моей болезни. Родителям стало ясно, что Андрей ни в чем не виноват, а меня подсадили на психотропные препараты.       Я смогла жить, дышать, улыбаться, учиться. Я почти не вспоминала Андрея, тем более, что у нас в доме это имя было под запретом, а о том, что со мной произошло никто и ни разу мне не напомнил.       Через пять лет все перевернулось с ног на голову в один момент, когда я услышала, как родители обсуждали между собой, что Андрей закончил учебу с отличием и возвращается в Москву, более того, возвращается, чтобы работать в «Зималетто».       За месяц у меня было две попытки суицида… Кажется желание умереть тоже становилось навязчивой идеей. И очень, до боли, до судорог хотелось увидеть Андрея.       Мама созвонилась со своей питерской подругой, та работала психиатром в дурдоме на Пряжке, где меня и закрыли почти на четыре месяца в отдельной палате с решетками на окнах.       Еще находясь в стационаре я сумела поступить в Международную Школу Дизайна все в том же Питере, пусть и на платное отделение. Родители сняли мне двухкомнатную квартиру и я зажила своей, отдельной от всех жизнью, выбросив из головы все свои детские глупости. Учеба мне очень нравилась, у меня появились друзья и поклонники. Все было прекрасно. Все, кроме одного — оргазма я так ни с кем и никогда не испытывала. Но я решила просто плюнуть на это. Ну не бывает же так, чтобы уж прямо во всем везло.       Врачи были мною очень довольны, родители тоже. Считалось, что вместе с тем, как я покинула домик на Пряжке, болезнь покинула меня. Еще неделю назад и мне так казалось...