По собственному желанию...

      Целую неделю у нас с Кирой длился этот медовый месяц. Мы ходили, держась за руки, не могли оторваться друг от друга, не могли надышаться друг другом. Она вся светилась, была весела, невероятно работоспособна, заботлива и добра. Мне казалось, что я самый счастливый человек на земле. Мне казалось, что все проблемы позади, ведь Кира уже поняла, что может получать удовольствие от секса, как обычная, нормальная женщина, пусть даже и с некоторыми нюансами, но для того, чтобы ей было хорошо, вовсе не обязательно воплощение ее болезненных фантазий.       Мама молча вздыхала, папа вызвал меня на разговор.       — Андрей, мы с мамой заметили, что ваши отношения несколько вышли за рамки намеченного. Возможно, мы ошибаемся, но все выглядит так, как будто вы пара.       — Нет, пап, вы не ошибаетесь. Мы с Кирой вместе, и пока, тьфу, тьфу, мне это нравится. Мне хорошо с ней, это правда, папа. Ты посмотри, как она расцвела, значит и ей хорошо, ведь так?       — Я надеюсь, что ты отдаешь себе отчет в том, что делаешь.       — Па, а что я делаю не так? Кира работает, спокойна, дружелюбна, заботлива, очень мне благодарна. Мне хорошо с ней, папа. Даже очень хорошо       — Да ведь ты ее не любишь. Или я ошибаюсь?       — Не люблю, что да, то да. Но ведь я и никакую другую женщину не люблю. А Кира мне, по крайней мере, нравится, да и она меня любит. И еще…       — И еще?       — Папа, я чувствую свою ответственность за нее. Понимаешь? Мне хочется заботиться о ней. И я чувствую себя с Кирой немного… даже не знаю, как сказать…       — Благодетелем?       — Нет, не благодетелем. Просто… я впервые помог кому-то в этой жизни, впервые в жизни сделал что-то доброе, впервые понял, что меня любят. Понимаешь?       — Понимаю. Ты ее за муки, а она тебя за состраданье к ним*.       — Пап! Ну, не ерничай, а? Нам, правда, хорошо вместе.       — Ну, дай Бог, чтобы и дальше так было. Но ты, сынок, все-таки, будь осторожен.       — Папа, чего ты боишься?       — Я боюсь, что ты себе на шею даже не ярмо натягиваешь, а петлю, — как в воду глядел…       Первый колокольчик прозвенел ровно через неделю.       Мы провели с Кирой чудесную, волшебную ночь, мы почти не спали и утром я, пожалев ее будить, отправился на работу один. Честно говоря, если бы у меня была возможность поспать еще пару часиков, я и сам никуда бы не пошел. Но у меня была назначена встреча с поставщиками на девять-тридцать утра. Я даже за руль не сел, взял такси, решил, что тот час, который меня будут везти, пригодится мне для того, чтобы доспать.       В девять сорок пять раздался первый звонок мобильного, я посмотрел на дисплей — «Кира» и, под неодобрительным взглядом отца, сбросил вызов. Но ровно через две минуты снова раздался звонок. Переговоры были в самом разгаре, отец взглянул на меня так, что я вообще отключил мобильный.       Где-то через час мы с отцом вернулись в «Зималетто», я занялся текущими делами, меня срочно вызвали в пошивочный, я закрутился и даже не вспомнил, что так и не включил свой аппарат.       К нашему с Ромкой кабинету я подползал примерно еще часа через два, ничего, кроме мягкого диванчика перед собой не видя. Спать хотелось зверски, я вытянулся на лежаке, закрыл глаза, и только собрался дать себе клятву, что никогда больше не буду до рассвета заниматься сексом перед важными мероприятиями, как раздался холодный, сочащийся ядом голос:       — И где это мы так устали?       — О, Кирочка! Погоди, солнце, я подремлю минут двадцать, а потом мы поговорим, — едва домурлыкал я и отрубился, правда, увы, не надолго.       — Я спрашиваю, где это мы так устали?       — Ты чего? — я ошарашено сел на диване. — Сама не знаешь, почему я хочу спать?       — А при чем здесь «хочешь спать»? Ты устал-то где?       — А ты не знаешь? — улыбнулся я и попытался приобнять Киру.       — Не притрагивайся ко мне. Мне противно, когда ты ко мне притрагиваешься после других.       — Кирюша, ты что? Не выспалась, или с ума сошла? После каких других?       — Ты думаешь, что я не знаю почему ты один утром ушел? Почему на звонки не отвечал? Почему только сейчас появился в «Зималетто»? Думаешь, что я дура, или, как ты говоришь, сумасшедшая, поэтому ты можешь водить меня за нос? Где ты был, Андрей, все это время? Где и с кем? — Кира заплакала.       Было ужасно противно оправдываться, приводить доказательства моей невиновности, призывать в свидетели отца и весь пошивочный цех, объяснять почему мой мобильный был выключен. Очень противно, но она так горько плакала, что я это сделал. Для ее спокойствия. Ну, и для моего, конечно, тоже.       Зато какое восхитительное примирение было у нас!       С тех пор так и повелось… шаг вправо — побег, шаг влево — побег. Бурное выяснение отношений, неважно, на публике или без, бурное примирение. Тюрьма без права освобождения… Каждые пять минут звонки, каждые полчаса визуальная проверка…       Через две недели с начала таких, совершенно ненормальных отношений, я поговорил в Ниной Алексеевной.       — Господи, доктор, я так больше не могу. Ее болезнь выматывает все мои силы.       — Андрей Павлович, боюсь, что это уже новый виток болезни. Боюсь, что ей необходима ссора для подзаводки. Знаете, эдакий энергетический вампиризм. Боюсь, что она заместила желание причинить вам боль в момент оргазма, выбросом адреналина для разжигания костра страсти. Ну и сюрпризов у этой девочки, с ума сойти.       — Она же еще ходит на лечение?       — Да, конечно. И лечение продвигается весьма успешно. Вернее, я думала, что успешно. Но то, что вы мне рассказали весьма похоже на замену одной зависимости, другой. Ладно, давайте сделаем так, у Киры завтра сеанс гипноза, вот мы и попытаемся нарисовать картину происходящего.       А назавтра Нина Алексеевна позвонила мне и сказала, что Кирина ревность — это не подмена одного другим. Это ее характер, без сомнения отягощенный анамнезом. Вот тут я и решился на разрыв с Кирюшей. Привез ее домой, поднялся вместе с ней в квартиру.       — Кира, нам нужно серьезно поговорить.       — О чем, Андрюша?       — О нас с тобой.       — Ты хочешь бросить меня, — она окаменела.       — Ты не вещь, чтобы я тебя мог бросить или не бросить.       — Тогда о чем ты хочешь поговорить?       — Нам нужно расстаться. Наши отношения зашли в тупик. Я себя чувствую заключенным в тюрьме или больным в поднадзорной палате. Я не привык, чтобы кто-то следил за мной двадцать четыре часа в сутки. Не привык каждые пять минут давать отчет о том, где я, с кем я, что я делаю. Я говорил с твоим врачом, Кира. Это уже не болезнь — это твоя идиотская ревность. Ты сама не хочешь радоваться жизни и мне не даешь.       — Андрюшенька, пожалуйста, не оставляй меня. Я никогда больше не буду так себя вести. Честное слово. — Кира заплакала, но я решил проявить твердость.       — Извини, Кирюша, но я в это не верю. Если человек ревнив, значит так будет продолжаться всегда. А я не хочу в тюрьму, я хочу жить на свободе. Прости, но сил моих больше нет. Мы могли быть счастливыми, но ты сама этого не захотела.       Я ушел, впервые за две недели расправив крылья и вдохнув глоток свободы. Увы, уже через два дня Кира лежала в стационаре с тяжелейшим срывом. И это не было симуляцией попытки самоубийства. Это была почти удавшаяся ей попытка. Жить Кире не хотелось, видеть никого не хотелось, на горизонте снова возник Сашка с нотариусом…       Я не мог ее убить, поставив ей очень жесткие условия, я к ней вернулся. Действительно, она изо всех сил пыталась не давать волю своей ревности. Ее проверки где я и с кем «имели место быть», но реже, много реже. Ее скандалы «имели место быть», но тоже реже. А я научился отдыхать и расслабляться в объятиях других женщин, легко и без зазрения совести обманывая Киру.       Через полгода наследники вступили в свои права, еще через полгода прошли очередные выборы, где президентом еще на год снова был выбран папа.       Сашка, скрипя зубами, удалился и не тревожил нас практически до того времени, ког­да отец не смог боль­ше уп­равлять та­кой ма­хиной, как на­ша ком­па­ния «Зи­малет­то», воз­раст, зна­ете ли, здо­ровье, опять же, не бо­гатыр­ское, вот он и ре­шил вый­ти на зас­лу­жен­ный от­дых. А пос­коль­ку до Со­вета ди­рек­то­ров еще бы­ло це­лых че­тыре ме­сяца, то па­па, наз­на­чив ме­ня вре­мен­но ис­полня­ющим обя­зан­ности пре­зиден­та, от­пра­вил­ся на по­кой. Его сек­ре­тар­ша, Ин­га Сер­ге­ев­на, ед­ва дож­давшись ухо­да ше­фа, тут же по­дала за­яв­ле­ние на уволь­не­ние. Оно и по­нят­но, тет­ке поч­ти под шесть­де­сят, дав­но от­ды­хать по­ра.       Ну, а мне, соответственно, тут же понадобилась секретарша. Да не абы какая, а умная, со знанием минимум двух иностранных языков, компьютера, ну, и желательно, банковских систем. Я вызвал к себе Георгия Юрьевича, это наш начальник отдела кадров, высказал ему все свои пожелания касательно кандидатуры своей будущей секретарши, и больше к этому вопросу не возвращался, вплоть до той поры, как Жорик принес мне тоненькую синюю папку.       — Нашел? — спросил я его.       — А как же! Умница, красавица, — он сладострастно почмокал губами и передал мне в руки личное дело кандидатки.       — Комсомолка, спортсменка, — по инерции продолжил я, и заорал, увидев фотографию Виктории Клочковой. — Это же Вика! Ты кого мне подсовываешь?          — Как кого? Это не девушка, это ошеломиссимо! Образование! Она закончила МГИМО! МГИМО кончила!       — Это подруга Киры! Помогаешь установить за мной круглосуточную слежку? Ты еще у меня в кабинете жучки порасклеивай.       — Ну, какие жучки? У нее образование — супер!       — Да у нее неоконченное образование, я бы даже сказал, что у нее не начатое образование, — я аж зубами заскрипел от возмущения. Гера! Что ты делаешь? А?       — Хорошо… Хорошо! Есть и другие кандидатуры. Пожалуйста, прошу, любуйтесь, — оскорбленный в лучших своих чувствах, Жорик достал из-за пазухи еще несколько тоненьких папок, и гордо покинул мой кабинет.       Да, Викуся была яркой, возможно даже красивой, но какой-то специфической, кукольной красотой, эффектной, но ограниченной и недалекой. Но даже не это делало ее столь нежелательным элементом, сидящим у самой двери моего кабинета.       У Клочковой был еще один, даже не недостаток, а порок — она была лучшей подругой моей невесты, Киры Воропаевой.       Поэтому я открыл другие папки и стал просматривать личные дела кандидаток. Мое внимание привлекло личное дело некой Пушкаревой Катерины Валерьевны. Прекрасно образованная, имеющая стаж работы в межнациональном банке Германии и в инвестиционном банке "ЛлойдМорис", владеющая всеми банковскими системами и офисными программами, знающая три иностранных языка, девушка заинтересовала меня чрезвычайно. Я вызвал Георгия, чтобы выяснить, отчего нет фотографии в ее личном деле...