По собственному желанию...

      POV Катя Пушкарева…       Дура! Господи, ну какая же я дура. Так вляпаться, так непростительно бездумно и безответственно вляпаться. С таким же успехом я могла бы втрескаться в Джонни Деппа, было бы безопаснее и не так больно. По крайней мере, он никогда бы меня не оскорбил, я бы не зависела от него, как от босса, и мне никогда не пришлось бы делать выбор между гордостью и любовью. Нет, конечно, я в любом случае не позволю вытирать о себя ноги, но влюбившись, это сделать гораздо сложнее.       Честное слово, я даже не понимаю, как это произошло, в какой момент и почему, точно знаю только одно, это случилось сегодня, во время инструктажа. А вот в какой момент и почему мне вдруг стало трудно дышать, я просто не помню. Скорее всего, когда эта Кю сказала: — Я на­де­юсь, что к кон­цу это­го ис­пы­татель­но­го сро­ка ты об­ра­зумишь­ся и пой­мешь, что те­бе нуж­на од­на сек­ре­тар­ша. Да? — и през­ри­тель­но гля­нула на меня, а он ответилл: — Угу. Од­на сек­ре­тар­ша и од­на лич­ная по­мощ­ни­ца, — и подмигнул мне, словно мы заговорщики.       А может быть позже, когда он несколько раз ставил на место эту… даже не знаю, как ее охарактеризовать… Вот с Кю все ясно: с одной стороны Кира Юрьевна — Кю. С другой, Кю — это допустимое в обществе ругательство из кинофильма «Кин-дза-дза!», а ругаться, глядя на эту стерву, хочется, и очень! С третьей стороны, Кю — это ученический разряд в японских видах спорта, то есть претензий много, а на поверку всего-то ученический разряд, какой-нибудь первый кю. Умная ты, Пушкарева, аж противно.       Так вот, если Киру Юрьевну я про себя уже сумела охарактеризовать презрительным «Кю», то с ее подругой все сложнее… она, как женщина из рассказа Горького «Красавица», которая поднималась на борт теплохода, а все люди смотрели только на нее одну, до того она была красива и грациозна… пока не открыла рот. А когда открыла, то произнесла: — «Вот как жарко сёдни! Взопрела я». Так и Клочкова, какая-то гламурно-быдловатая, что ли? Да еще и тупа не по годам. В общем, не знаю я, как мне ее для себя обозначить. Ладно, пусть будет «Ква», тут тебе и полное наше почтение — Клочкова Виктория Аркадьевна, и кваканье лягушки (ну, нельзя же, в самом деле, принимать то что она произносит за речь), и какая-то единица измерения вольт-ампер.       Две подружки. Кю и Ква за один только рабочий день сделали мою жизнь в «Зималетто» невыносимой. Одна, вдоволь наругавшись со своим женихом, все заходила в мою каморку и пыталась продемонстрировать мне кто в доме хозяин, правда, цели этой ее демонстрации я не поняла. А другая несколько раз пыталась доказать мне, что все сказанное Андреем Павловичем — это так, для блезиру, а на самом деле, она главнее и вполне себе может мне приказывать все, что ей заблагорассудится, например, принести конфеты из буфета. Но тут она меня недооценила, я ведь тоже умею быть стервой. Голосом, слаще патоки я ей ответила, что уволенным буфет конфеты не выдает.       Что-то я слишком в сторону ушла от основной темы, растекаюсь мыслью по асфальту, только бы не говорить себе правду. А правда проста и неприятна, нужно просто набрать побольше воздуха и произнести: — Пушкарева, ты влюбилась. Влюбилась, как последняя дура, потому что объект твоей любви бездушный хам.       Я ведь работала весь день, даже без перерыва на обед (а чего прерываться, если есть все равно нечего), систематизировала всю базу данных. И по поставщикам, и по покупателям, и по остаткам материалов на складах, и по работникам… Да, черт возьми, я за один только день сделала больше, чем эти подружки вместе с президентом за две недели сделают, а он меня еще и остаться на показ попросил, мол, мало ли чего ему понадобиться может. Хоть бы спросил, ела ли я сегодня хоть что-нибудь. А я не ела! Не ела… Я так надеялась, что в шесть выйду с работы, в семь уже дома буду (тут идти всего-то час), и поем, наконец. Но он попросил остаться, и я осталась. Начала влажную уборку в своей каморке, а то дышать там, и правда, трудновато. Тут Андрей Павлович и позвонил, попросил принести его визитницу. Я, конечно, тут же побежала выполнять поручение, даже дурацкий платочек с головы снять забыла. Вбегаю в гримерку, подаю ему визитницу, а он… он и говорит: — Не пу­гай­тесь, де­воч­ки.       Я понимаю, конечно, что до этих красавиц, на которых облизывается Андрей Павлович, мне не просто далеко, а как до луны. Я некрасива и смешна, я даже нелепа. Но я живая, а он со мной, как с чуркой деревянной, неодушевленной то ли Катей, то ли Клавой. Как будто в комплекте к непривлекательной внешности и убогому одеянию, обязательно выдают душу, не способную испытывать боль, особенно если эту боль причиняет любимый человек.       И не надо мне говорить, что в том, что я в него влюбилась, его вины нет, это я и сама знаю. А вот в том, что вместо спасибо он бьет наотмашь…       Очень хотелось тут же написать заявление об увольнении, но позволить себе этой роскоши я не могла. Да он еще попросил какое-то «демо» отыскать и принести. Побежала в мастерскую нашего модельера, отыскала папку с «демо», прибежала назад, а Андрей уже ушел. Спросила куда, мне показали, я и пошла к нему.       То ли от того, что устала и была голодна, то ли от обиды и боли, но я совсем перестала соображать, вылезла на подиум вслед за Андреем Павловичем, стала совать ему в руки «демо». Мало того, что сама, как чучело, так еще и грохнулась прямо в публику, чуть не сорвала показ.       Сидела потом в чулане, ждала Андрея Павловича, понимала, что за такое должны уволить, но слез не было. Уволят, так уволят. Фотографию своего возлюбленного я уже стащила, буду любить его на расстоянии, как Джонни Деппа любила бы. Зато в «Зималетто» меня запомнят, здесь я здорово наследила.       — Катя, а почему вы еще здесь? — раздался голос Андрея Павловича.       — Так вы же просили меня не уходить, пока не скажете.       — А разве я не сказал?       — Нет.       — Говорю вам, можете уходить.       — Совсем?       — Совсем.       Сердце ухнуло куда-то вниз, но на этот раз все было справедливо. Хотелось только одного, умудриться не заплакать.       — Завтра жду вас к девяти, не опаздывайте, — неожиданно продолжил он.       — Андрей Павлович, вы меня простите, пожалуйста. Я на показе в первый раз, сама не понимаю, как такое могло случиться. Этого больше не повторится.       — Ладно, на этот раз обошлось, но впредь будьте аккуратнее. И постарайтесь недельку не попадаться на глаза Милко.       Ну, что же, может он не такой уж и бездушный, человек, в которого я втрескалась?       POV Андрей Жданов…       Мало того, что я и так погано себя чувствовал из-за разрыва с Кирой, из-за ее угрозы отцу и фирме, из-за увольнения Клочковой, из-за взгляда Катерины, которым она меня одарила в ответ на хамство, так еще и Ромка меня по стенке размазал.       — Ну, что, господин президент, самоутвердился? Полегчало?       — Ромео, ты чего?       — Да ничего, смотреть противно, как ты испражняешься. Вначале попросил помощи у девчонки, а потом, вместо спасибо, прилюдно ее обидел. Нашел с кем воевать. А чо? Герой!       Он был прав, и это было самое противное. А мне еще предстояло открытие показа, а затем совещание с родителями и тем же Ромкой. Настроение, и без того отвратительное, перевалило нулевую отметку и ушло в минус.       Может, я потому и не очень расстроился, когда Катя вылезла следом за мной на подиум и чуть не сорвала показ, что расстраиваться, собственно, было уже нечем. Может, потому я ее и не уволил, чтобы хоть как-то поднять себе настроение перед разговором с родителями? Мы с Ромкой приехали к ним домой где-то около часа ночи…       Ни мама, ни папа не спали, нас с Романом быстренько покормили и я начал свой рассказ…