По собственному желанию...

      POV Роман Малиновский…       Катя прочла разворот, закрыла журнал и передала его мне. Она собиралась что-то сказать, но слезы ручьями потекли у нее по щекам, и она закрыла лицо руками. Плакала Катенька тихо, без всех этих истерических подвываний и показушного заламывания рук. Больше всего мне хотелось обнять ее, прижать к себе и тихо баюкать, успокаивая, но я боялся, что меня оттолкнут. Я и сам оттолкнул бы женщину, которая уверяла бы меня, что она влюблена, а потом я прочел бы, что это оказывается вовсе не любовь была, оказывается она пресытилась постоянной сменой партнеров, свингерством и оргиями, вот и остановила свой выбор на мне, потому что я девственник, а таких у нее еще не было.       — Катя. Катюша, послушай меня. Если ты сейчас поверишь этой фальшивке, значит, Кира победила нас. Да, у меня было много женщин. Это правда. Но я никогда не участвовал в оргиях, никогда не был свингером, хотя бы потому, что для свингерства нужна пара, а у меня ее просто не было никогда. Я, действительно, менял женщин, как перчатки. Но я никогда, слышишь, девочка, я никогда и никому не говорил, что я ее люблю. Ни одной женщине. Я люблю тебя, Катенька. И мне все равно девственница ты или нет, я ведь никогда тебя от этом не спрашивал, правда? Я не знаю этого. Так что все, что написано — это ложь.       Господи, я придушу Воропаеву, просто возьму за горло и придушу. Как она посмела написать, что я пресытился развратом настолько, что сейчас нашел забавным дефлорировать уродца, настолько, что вслед за этим мне останется только попробовать секс с мальчиками. Я ведь, правда, не знал был у Катюши кто-то или нет. Я и сейчас этого не знаю, но думаю, что никого не было, судя потому, как я учил ее целоваться. Да и страстна она была, как бывают только девушки, никогда еще не пробовавшие секса. Но, видит Бог, совсем не это привлекло меня в Катеньке.       — Катя, мне все равно красавица ты, или, как там написано, уродина. Я тебя люблю, такую, какая ты есть. Это правда. Ты ведь поверила мне вчера. Я видел, что поверила, так зачем ты позволяешь какой-то дряни разрушить наши отношения. Все, даже дружбу. Если ты мне сейчас не веришь, значит, и дружбе конец. Катька, да пойми ты, я только-только жить начал. Я горы могу свернуть. Не подрезай мне крылья, девочка, прошу тебя.       Я медленно убрал руки от лица Катеньки и заглянул ей в глаза. Боже мой! Передо мной сидел раненный заплаканный ребенок, переживший такую трагедию, что смерти, для всех этих Воропаево-Шестиковых мало было бы, чтобы расплатиться за Катино горе. Больше я не мог думать рационально и трезво. Я прижал ее к себе, стал целовать ее распухшее от слез лицо, гладить по голове и укачивать одновременно. Я любил ее в эту секунду так, что если бы сейчас раздался голос Бога и он потребовал бы от меня любой, самой немыслимой жертвы, например, безропотно отдать ее Жданову, только бы Кате было хорошо и спокойно, я не задумываясь сделал бы это. Я готов был стать жертвенным агнцем.       — Я люблю тебя, слышишь.       — Слышу.       — Веришь?       — Верю. Ты только никогда не ври мне, Ромочка. Никогда. Пожалуйста, не нужно мне врать, и жалеть меня тоже не нужно, — она еще всхлипывала, но уже успокаивалась помаленьку.       Жаль, что Всевышний вместо требований жертв не послал мне ума чуток, не закрыл мой дурацкий рот и не обрезал язык. Меня оправдывает только то, что я хотел сделать, как лучше…       POV Катя Пушкарева…       Он так ничего и не понял, он думал, что я плачу из-за его похождений. Из-за того, что решила, что нужна ему только как игрушка на одну или две ночи. Из-за того, что он мне врал. Но я знала, что он мне не врал, была в этом уверена, я почувствовала, что Роман меня любит. И никакие «Гламур-гламуры» не смогли бы разрушить мою веру в него.       Я плакала оттого, что даже если я вывернусь наизнанку, я все равно не смогу не только встать на одну доску ни с ним, с человеком, который любит меня, ни с Андреем, которого люблю я, я не смогу даже хоть чуть-чуть себя приукрасить, пока папе не сделают операцию. Ну, нет у меня на это средств. Нет. И любая тварь будет иметь право писать о моем уродстве и моей одежде с чужого плеча. Ох, как же Кира повеселилась по этому поводу! За что, Господи? Как можно было такое написать, что, мол, зря Малиновский старается и расписывает фотографии признаниями в любви, что такой, как я достаточно было показать кусок хлеба, или новую нейлоновую кофточку.       Вспомнив о прочитанном, я снова заплакала. Хотя в объятиях Ромки плакать было уже не так горько. Вот тут Роман меня и огорошил.       — Катя, послушай меня. Поверь мне, ты красивая, очень красивая, но нелепая, понимаешь? Нелепо напяливать на себя одежду на несколько размеров больше, ты ее что на вырост покупаешь? — Я стала вырываться, но Роман, видно, заранее это предугадал, обнял меня покрепче и не выпускал из своих объятий. — Ты же хотела только правду, так что теперь терпи. Слушай и терпи. А эти очки… Катя, в каком классе тебе их купили? Ты понимаешь, что это нелепо? Нелепо девушке носить детские очки и прятать за ними такие красивые и выразительные глаза. А брекеты? Катя, ты когда их должна была снять? А то, что существует косметика, ты знаешь?       — Роман Дмитриевич, отпустите меня, пожалуйста. Я очень вас прошу, отпустите, — я больше не могла этого слышать.       — Нет, Катенька, я докажу тебе, что ты красива.       — Нанося удары под дых? Спасибо, не нужно. Я предпочитаю остаться такой, как есть, а если вам, Роман Дмитриевич, стыдно, что я такая, то я к вам в любовницы не напрашивалась. Отпустите меня, пожалуйста…       POV Роман Малиновский…       Я не понимал, почему Катюша вдруг стала такой чужой, почему заговорила со мной таким равнодушным, отрешенным тоном. Все, что я говорил ей, я говорил не для того, чтобы обидеть, а для того, чтобы как-то встряхнуть ее, что ли. Чтобы пробудить в ней желание стать красивой. Я же не знал, я же ничего не знал.       — Да что такого я сказал-то, что ты сразу перешла на вы? Правду? Так ты же ее хотела! Я же для тебя стараюсь, Катюша, — то, что произошло потом, я никогда не забуду. Я даже представить себе не мог, что я натворил.       — Для меня стараешься? Спасибо, — шепотом сказала Катюша, улыбнулась какой-то кривой улыбкой и вдруг забилась в истерике. — Нелепые очки? Нелепые, да? А ты когда-нибудь падал в обмороки от голода? Ты когда-нибудь ходил по морозу четыре километра, чтобы продавать пирожки, со скрученным от голода животом, чтобы заработать на эти самые нелепые очки? А тебе только девять, и ты очень хочешь съесть хотя бы один пирожок, но ты его не ешь, потому что нужно очки покупать, а они со сложными стеклами, а значит, дорогие.       Катя все пыталась и пыталась вырваться, а я все крепче и крепче в ужасе прижимал ее к себе. Господи! Какой же я дурак! Ведь она и раньше иногда проговаривалась о бедственном положении ее семьи, об отце, которому нужна операция, о Кольке, который отказывается от добавки. Но я никогда не думал, что весь ее нелепый вид — это нищета. Теперь я был уверен, что каждую лишнюю копеечку они откладывают на операцию, что у Катеньки просто другие приоритеты. Что же я натворил? И как теперь все исправить?       — Катя, Катенька, ну пожалуйста, — что «пожалуйста», я не знал, я только твердил это «пожалуйста» без перерыва, пока она не затихла в моих руках. — Прости меня, солнышко, прости, умоляю тебя. Я же ничего не знал, слышишь, девочка, я… ничего… не знал. Прости.       — Это вы простите меня за истерику, Роман Дмитриевич, — Катя казалась постаревшей на десять лет, говорила устало и очень равнодушно, — со мной такое впервые. Просто я поверила, что вы не такой, как все. А вы, как оказалось, тоже по одежке встречаете. Вы что, вы думаете я не знаю всего того, что вы мне сказали? Знаю, но у меня нет возможности как-то это изменить и не стану я в угоду таким, как вы тратить деньги на себя. Мне есть их куда потратить. Поэтому оставьте меня в покое и живите своей жизнью.       Черт! Я все испортил, теперь уже не предложишь ей ничего, все будет рассматриваться, как жалость. И все-таки я еще повоюю за ее доверие. Не для того я впервые в жизни полюбил, чтобы вот так нелепо потерять мою девочку.       — Кать, ты можешь говорить, что хочешь, ты можешь думать, что хочешь, я все равно тебя никуда не отпущу и никому не отдам.       — А где вы видели очередь из желающих меня забрать? — горько усмехнулась Катюша.       — Иронизируй, кричи, устраивай истерики, плачь, делай, что хочешь. Я все равно сумею тебе доказать, что ты ошибаешься. Что мне плевать на твою внешнюю оболочку, что я люблю тебя, а не ее. Нельзя рубить человеку голову за то, что он не знал исходных вводных. И я не дам тебе уничтожить ни себя, ни меня. И вот что, милая... Еще раз назовешь меня на вы, я… я… я не знаю, что я с тобой сделаю.       — Но ведь ты же рубил мне голову не зная исходных вводных, почему же мне нельзя?       — Потому что я дурак, а ты умная. Ты очень умная. И добрая. И не станешь рубить повинную голову. Ведь правда?       — Правда.       — Тогда нам пора договариваться о том, как нам вести себя на работе, и ехать на эшафот. Только… — я крепче прижал к себе Катю и смог, наконец, ее поцеловать.