Часть 49
26 сентября 2016 г., 10:18
POV Роман Малиновский…
Я раньше даже представить не мог, что я умею ненавидеть. Представить же себе, что я умею так ненавидеть, я не мог и в страшном сне. Ненависть, она же вообще деструктивна, она разрушает того, кто ненавидит. А я не хотел разрушения себя, любимого. Никогда не хотел.
Что такое «ненавижу» я понял тем страшным днем, осенью две тысячи пятого года. Не тогда, когда пришел в себя в палате и понял, что могло бы со мной быть, не окажись на месте бригады скорой помощи. И не тогда, когда зашел в палату к Катенку, увидел пластырь на ее шее и вспомнил, как я ручкой проткнул ее, и осознал, что Катеньки уже могло не быть, причем и я вполне мог бы стать ее убийцей, дрогни моя рука. И даже не тогда, когда меня не пустили в реанимацию к Палычу, сказав, что его жизнь все еще висит на волоске, что доза, которую он получил и время, которое прошло с момента получения этой самой дозы, могут и не позволить Андрюхе жить дальше.
Что такое ненависть, я понял, когда увидел Маргариту Рудольфовну, Маргошеньку, тетю Риту. Ту самую тетю Риту, которая с детства была мне второй матерью. Всегда веселую, всегда бодрую, всегда справедливую…
… Когда я пришел в себя, я первым делом позвонил Ждановым, нужно было их обо всем предупредить. На звонок, почему-то, ответила Ириша, их домработница.
— Ирочка, мне нужно поговорить с Ма…
— Роман Дмитриевич, — перебила меня Ирина, и это само по себе уже было неслыханным, — ни Маргарита Рудольфовна, на Павел Олегович не могут сейчас с вами поговорить.
— О, Господи! Что случилось? — а я уже не сомневался, что что-то случилось, судя по взволнованному тону работницы.
— У Маргариты Рудольфовны инсульт, у Павла Олеговича подозрение на обширный инфаркт. Их сейчас забирает скорая.
— Ира, заплати сколько нужно, пусть обоих везут в Пироговку, в платное, я сейчас все устрою, — раздумывать было некогда, уладить все я мог и чуть позже.
— Роман Дмитриевич, это правда, что Андрей Павлович мертв? — Ирина, всегда сдержанная Ирина, плакала.
— Кто вам сказал эту чушь?
— Кира Юрьевна.
— Она там?
— Да, ее Славик держит до приезда милиции.
— Пусть свяжет! Ирочка, не теряйте времени, сделайте так, чтобы тетю Риту и Павла Олеговича привезли в Пироговку, а потом я вам перезвоню и мы обо всем поговорим. И эту тварь не теряйте из вида.
И началась беготня. Я был один, а их, моих родных и любимых людей, требующих моей помощи, было уже четверо. Мне необходимо было собрать их в одном месте и обеспечить самым лучшим лечением. Не стану вас утомлять подробностями, это не так уж и важно. Важно то, что в результате моей беготни, переговоров и оплаты по счетам, не только Катюша лежала в прекрасной палате, рядом такая же палата была приготовлена для Маргариты Рудольфовны, а напротив, по другую сторону коридора были готовы еще две палаты, ну, это если одного довезут, а второй сумеет выйти из реанимации.
Когда я осознал, что три из четырех палат, возможно, так и останутся пустыми, меня забила крупная дрожь, даже зубы застучали друг о друга не переставая. Но и тогда я еще не знал, что такое ненависть. Была злость, было желание наказать, покарать, но не более того.
Теперь необходимо было сделать еще один звонок. Туда, где пожилой, больной человек, ожидающий операцию на сердце, мог просто не перенести новостей. И это тоже было на совести Киры.
— Здравствуйте, это Елена Александровна?
— Да, здравствуйте, а с кем я говорю?
— Меня зовут Роман, мы работаем вместе с вашей Катюшей и я очень ее люблю, — неожиданно даже для себя, сказал я.
— Здравствуйте, Роман… Я даже не знаю, что и сказать. Вы звоните мне, чтобы сообщить о своей любви?
— Да! Нет! Да, и это тоже.
— А что еще? Если вы по телефону решили просить ее руки, то я сразу говорю вам «нет», потому что если человека любишь, то не ста…
— Извините, что перебиваю, Елена Александровна, — почему-то страшно смутился я, — я звоню… Катя аллергик?
— Роман… простите, как ваше отчество?
— Можно без отчества.
— Роман, я не понимаю цели вашего звонка, и мне что-то не по себе. Говорите прямо, что вы хотите сказать. Я уже начинаю нервничать.
— А можно Колю к телефону, — я запаниковал. Ну не мог я сказать матери Катюши, что ее дочь чуть не умерла, не мог.
— Ромочка, что с Катей? — это была мать! И того, что я уже наплел, ей оказалось достаточно, чтобы понять, что с ее дочерью что-то случилось, не просто что-то, а беда. Я слышал слезы в голосе Матери (да, Матери, с большой буквы). — Вы не думайте, я сильная, только мне нужно знать правду.
— Елена Александровна, у Кати был отек Квинке, сейчас уже все в порядке, она лежит в Пироговке, второе платное отделение, палата номер четыре. Я здесь, и буду здесь. Но мне очень нужна помощь. Катя не одна хлебнула этой гадости.
— Мы сейчас будем, Рома. Мы поможем. Вы держитесь там.
— Елена Александровна, на что у Катюши аллергия, а то врачи спрашивают, а я не знаю. А им нужно это знать.
— На кодеин. Даже микстуру от кашля Катенька пьет только без кодеина.
— Спасибо, я побегу, скажу врачу. И мы с Катюшей вас ждем.
— Выезжаем.
Мне очень понравилась Катина мама, очень! Я хотел бы, что бы моя теща не устраивала истерик, не впадала в панику в кризисных ситуациях, была доброй и… называла меня Ромочкой. Хмммм, теща? Ну, это я, как-то преждевременно, подумал.
Я рассказал врачу об аллергене Катюши и, выйдя из его кабинета, заспешил к моей девочке. Вот тут я и понял, что такое ненависть! Двери палаты Маргариты Рудольфовны были открыты и я заглянул внутрь. Несколько врачей и сестер суетились у кровати, заслоняя от меня тетю Риту. Они говорили что-то непонятное.
— Парализация левой стороны лица, левосторонний паралич руки, ноги. Алтеплазу, церебролизин…
Дальше я не слушал, потом поговорю с врачом, пусть на человеческом языке объяснит, я только понял, что Маргошенька жива, слава Богу. Я знал, что ей может помочь бороться, протиснулся между белыми халатами поближе к кровати и даже открыл рот, чтобы сказать, что Андрей жив, но взглянул на нее и понял, что такое ненависть.
Если бы Кира оказалась в зоне досягаемости, честное слово, так же, как не дрогнула моя рука, когда я делал трахеостомию Катюше, она не дрогнула бы и сейчас, если бы я душил эту тварь.
Видеть это старческое изуродованное параличом лицо, вместо ухоженного, красивого лица Маргариты Рудольфовны было невыносимо. Очень хотелось плакать и орать одновременно.
— Скажите ей, что ее сын жив. Это важно, — сказал я и пошел в палату к Катюше.
— Она сейчас не слышит и не осознает ничего, — сказала мне молоденькая врач.
— А что с Павлом Олеговичем?
— Это которого с ней привезли? — я кивнул. — Он в операционной.
Силы кончились, как-то сразу и все. Я зашел к Катеньке, сел возле нее, спящей, на кровать, взял ее за руку и заплакал…
