Золотой пепел

      Я замерла в полном шоке и изумлении. Они, видя мое замешательство, как мне казалось, старались даже не дышать, чтобы не спугнуть меня. Мои мысли, словно рой мух, гудели в голове, отчего я не могла сосредоточится. «Что за черт?» — носилось у меня в голове.       Не может же быть так, что они за эти пару дней, что я провела тут, выучили русский со всеми его невероятными замашками и сейчас могли сказать предложение без намека на какой-либо акцент. Все еще не понимая всей ситуации, я сняла эти ушки, которые доставляли мне дискомфорт больше, чем что-либо за все эти дни, и, повертев их в руках, посмотрела на все по очереди.       — Почему Вы притворялись, что не понимаете меня? — нахмурилась я. Идея с тем, что они неожиданно выучили мой язык, была довольно-таки глупой, поэтому я видела тут только один логический выход — они скрывали от меня это. Только вот зачем, для меня оставалось загадкой. Мужчина со шрамами вздохнул, словно на его плечах лежал непосильный груз, и что-то пробормотал, заработав укоризненный взгляд от бабушки. Но поняла только одно — я его опять не поняла; вместо слов был набор каких-то звуков, не поддающийся пониманию.       Блондин виновато улыбался, почесывая затылок, но как только я сняла свои ушки и задала вопрос, едва заметно напрягся, вновь становясь серьезным. Он протянул ко мне свою руку, но я не дала дотронуться до себя, чуть ли не отпрыгнув от него, прижавшись к двери. Поняв, что я им, мягко говоря, не доверяю, он сделал мне знак, чтобы я снова надела их. Соображая медленнее, чем пятилетний ребенок, все-таки с неохотой, с ноткой сомнения я натянула обратно ушки.       — Меня зовут Минато, я… — сказал блондин, как только я сделала то, что он хотел, но затем снова сняла, не дослушав до конца фразу, из-за чего он обреченно вздохнул. Я снова повертела в руках этот забавный розовый и пушистый аксессуар. Получается, с этим я их понимала, а без — нет? Что за черт? Они что, смеются надо мной? Я посмотрела на них тяжелым взглядом, давая понять, что я думаю обо все этом.       Когда я снова с осторожностью надела их, блондин продолжил:       — Прекрати, пожалуйста, их снимать. Это раздражает, — и улыбнулся, пытаясь казаться безобидным, но его глаза говорили совсем о другом.       — Почему я Вас понимаю только с этим на голове? —и внезапно меня осенила идея. — Это что, какая-то новая разработка в мире технологий? Оно как-то считывает мои мысли и нейронные импульсы, и мы понимаем друг друга? Но как?       Я быстро и торопливо выдала свою идею на одном дыхании, под конец глотая воздух, но они застыли в немом недоумении, уставившись на меня. На какой-то момент мне показалось, что они меня не совсем поняли, и я уже хотела повторить, но задумалась, что именно можно было не понять, я ведь простым языком с ними говорила, не расписывая подробностей. Все начали как-то странно коситься на блондина, и он решил взять дело в свои руки.       — Сядь, — сказал он, указывая на койку позади него. Внезапно в моей голове складывается дважды два, и я, вспомнив то, как он отдавал приказы тем в маскам, и то, как сейчас на него косились все, да и говорит в основном он, понимаю, что он, возможно, и есть глава той секты, которая тут всем заправляет и которая принесла меня сюда после того, как я спасла одного из них. Мне становится легче от того, что это не тот со шрамами, потому что он как-то недобро на меня поглядывает, с тех пор как я вошла, и решаю, что перечить тому, кто решает мою судьбу, лучше не стоит. Собрав упавшие баночки и полотенце, я послушно, держа спину как можно прямее, словно каждый день бываю неизвестно с кем, не зная, что произойдет, прохожу и сажусь на свою койку.       Я поглядываю на пожилых людей, думая, кто они. Они, конечно, странно одеты, но в небольших селениях люди и не так могут наряжаться. Если именно они составляют правительственный аппарат этого селения, то не удивлена, как эта секта смогла тут так легко все прибрать к рукам.       Сектанты обычно не любят то, что им тыкают их деятельностью в нос, поэтому я должна постараться поговорить на эту тему как можно деликатнее и осторожнее.       Старушка присела на край моей кровати, стараясь находиться как можно дальше от меня. Когда все остальные рассредоточились вокруг меня, окружая со всех сторон, Минато, оставаясь таким же серьезным, уперев руки в бока, решил начать говорить.       — Как я уже сказал, меня зовут Минато. Я Хокаге, глава этого селения,— поняв из его слов только его имя, я перевела взгляд на остальных. — Это Шикаку, — кивок в сторону парня со шрамами. — Это Кохару-сан, — указ на бабушку. — А это Хомура-сан, — указ на дедушку.       Он старался выговаривать имена помедленней и четче, но даже несмотря на это, я благополучно их забыла, как только он закончил. Приставка «-сан» показалась мне смутно знакомой, и я начала усиленно вспоминать, какой из известных мне языков может носить такой характер, не показывая этого. Решив, не заострять внимание на том, что он какой-то там хокаге, и что он глава селения, что меня удивило, но я не поняла, приятное это удивление или нет, я просто кивнула его словам, оставив их витать в воздухе.       Боковым взглядом я видела, как бабушка смотрит на меня в упор, широко раскрыв глаза, чем сильно меня нервировала. Однако тишину никто не спешил прерывать, продолжая смотреть на меня как на декоративного зверька.       — Вы отпустите меня домой? — спросила я то, что у меня крутилось в голове с того момента, как я очутилась в лесу.       — А где твой дом? — осторожно спросил у меня блондин, словно я была пятилетним ребенком, который обронил мороженное, и должна была вот-вот разразиться криком и истерикой, размазывая слезы по лицу.       — В России, — осторожно произнесла я, напрягаясь. Что-то мне подсказывало, что ничего хорошего не выйдет из этого разговора, и подумала, что нужно быть более осторожней, медленно добавила, подождав: - В Сибири.       Все в комнате напряглись, а затем эта странная четверка на мгновение перестала дышать.       — Святой Рикудо, за что нам это? — внезапно пробормотала старушка под моим боком, заставляя меня на нее недоуменно покоситься. Казалось, еще чуть-чуть, и у нее из глаз польются огромные безутешные слезы, и я бросила на нее диковатый взгляд, отвернувшись.       — Покажи, пожалуйста, где это находится, — Минато не обратил на ее слова никакого внимания и, откуда-то достав карту, развернул, чтобы я могла ее видеть и указать им, где это, — Сибирь. На секунду я готова была недовольно закатить глаза, потому что, видимо, уроки географии у них массово прогуливаются, но сдержалась. Я взяла карту в руки и, чуть развернувшись, чтобы свет из окна попал на нее и я смогла ее хорошо рассмотреть, поглядела на нее и даже не поняла, очередная это шутка или нет.       — У Вас неправильная карта, — только и смогла выдавить я из себя.       — Как это — неправильная? — немного резко произнес с мужчина рядом с Минато, держа руки в карманах.       — Что это за место? — ответила я вопросом на вопрос. Внезапно дышать стало совершенно нечем, стены резко стали давить, и, казалось, пространство становилось еще меньше. Никогда раньше не страдая приступами астмы, я вдруг резко почувствовала, как с этим живут люди, которые подвержены этой болезни.       — Где я? Какая это страна? И не лгите мне! — прошипела я угрожающе, дрожа всем телом.       Я смотрела только на блондина, который чуть удивился резкому скачку моего настроения, но несмотря на это был сосредоточен и готов ко всему. Он поднял руки в примиряющем и успокаивающем жесте, словно напротив него стояла дикая лошадь, которая неожиданно взбесилась, и он пытался ее обуздать.       — Ты в деревне, скрытой в листве, в Конохе; все это находится в стране Огня. Ты в безопасности. Успокойся, — он продолжал говорить спокойно и размерено, но для меня его тон был как хлыст по причинному месту, из-за чего становилось только хуже.       «Какая к черту страна Огня?! Что ты мелешь, голубоглазый?!» — хотелось заорать мне, но, взяв все свое мужество в руки, которое постепенно просачивалось, будто песок через сито, я судорожно попыталась улыбнуться.       — Как это в стране Огня? — голос звучал как-то странно, отстранёно и вообще словно не мой. Неожиданно мужчина со шрамами снял ушки, что сделали вслед за ним и остальные, начиная переговариваться, оставляя меня в шоке смотреть на них. Я ничего не понимала, голова начала болеть и слегка кружиться, что однозначно не было хорошим знаком. Когда они вдоволь пошушукались, снова вернулись ко мне, надев немедленно ушки.       — Ты не помнишь, как сюда попала? — я хотела уточнить, куда именно: сюда в больницу или вообще в их «страну Огня», но, подумав, что глупо было бы спрашивать про первое, стала вспоминать, как я вообще могла попасть сюда.       Я вообще ничего не помнила, как очутилась здесь. Помню, что очнулась, когда капли дождя капали на лицо, и я отползла, чтобы не промокнуть, а затем встретила того с косой. На секунду я хотела рассказать им о нем, но все-таки им я не слишком доверяю, поэтому не стоит слишком много раскрывать подробностей с непонятным даже мне человеком. Хотя правда всегда всплывает довольно-таки необычно и внезапно, отчего они могут подумать, что я была его сообщницей, раз скрывала то, что встретила его, но подумала, что смогу отвертеться, списав это на то, что не помнила ничего после удара головой. Подумав еще немного, я решила, что лучше всего сказать, что не помню ничего, но затем вспомнила кое-что…       — Какое сейчас время года?       — Лето, — нахмурившись, ответил дед, стоя у окна.       — А месяц?       — Конец июля.       Нахмурилась еще пуще прежнего, и мне стало не по себе. Последнее, что я помнила хорошо и было совершенно нормальным, было то, как я за день до своего день рождения сидела в кафе. В ноябре. Получается, я (загибая пальцы, быстро посчитала, что не скрылось от остальных) почти 8 месяцев своей жизни как-то забыла?       — Что такое? — нахмурившись, спросил ананасовоголовый.       — Я не помню восемь месяцев своей жизни.       Все казалось каким-то странным, нереальным и глупым сном, от которого никак не проснешься.       — Возможно... — осторожно сказал Минато, присаживаюсь по левую сторону от меня, зажимая между собой и бабушкой. — Ты хочешь домой? — неожиданно спросил он, я погодя кивнула медленно. — Возможно, ты никогда не сможешь вернуться домой, — продолжил он свою мысль; от такой наглости у меня аж дыхание сперло: они что, собираются меня тут вечно держать? — Твой мир слишком сильно отличается от нашего, как мы увидели в твоих воспоминаниях. Будет глупо думать, что ты отсюда, и, — он немного помолчал, зорко наблюдая за моей реакцией, — что ты сможешь как-то вернуться.       Довольно резко я встала и почувствовала, как стала задыхаться. Я дышала, глотала воздух большими глотками, но не чувствовала его. Ладони вспотели от страха, и в голову полезли мысли, что я, возможно, не смогу исполнить свое обещание, данное себе же о том, что вернуть домой, несмотря ни на что. Непонимание, страх постепенно начинали перерастать в гнев, но сил кричать не было.       Но для меня все еще оставалось непонятным, что он имел ввиду под «моим» миром, и уже хотела уточнить, но он проговорил:       — Мы, конечно, пошлем разведчиков в другие страны, чтобы узнать, но не думаю, что это как-то поможет.       Голова закружилась от переизбытка информации, которую я не могла понять и переварить.       Мне хотелось осыпать их всеми матами, которые приходили мне на ум. Хотелось побить их тем, до чего первыми дотянуться руки. Мне хотелось, чтобы они, наконец, перестали мне врать и издеваться надо мной! Я хотела домой! А еще мне хотелось остаться одной и дать волю своим эмоциям.       Вместо всего того, что я хотела бы сделать с ними, я возвращаюсь в свою кровать на тяжелых ногах, еле двигаясь, ложусь, укрываясь одеялом, заставляя старушку встать, бросив на меня возмущённый и странный взгляд. Я отворачиваюсь от них, ложась на бок, надеясь, что они поймут мой намек, в то время как я так старательно сдерживаюсь.       — Твое состояние стабилизировалось, поэтому мы не видим больше смысла держать тебя здесь, — прошло какое-то время, прежде чем я снова услышала его голос. Я испугалась, что меня без каких-либо намеков на то, где я, куда мне стоит двигаться, чтобы попасть домой, просто выпроводят за пределы селения, несмотря на то, что я спасла жизнь одному из них. — Если ты успокоишься, будешь вести себя, — он запнулся, подбирая слово, — адекватно и нормально сможешь с нами поговорить, то мы сможем переселить тебя, — он снова запнулся, чуть помолчал, а затем, тяжело выдохнув, — в дом.       — Хокаге-сама, вы имеете в виду тот дом? — неожиданно спросила старушка, и, не видя ее, поняла, что она испугалась.       Что еще за дом? Психиатрическое крыло? Нет, он же сказал — дом. Значит, у них для таких, как я, есть даже отдельный дом. Я хмыкнула, представив, какое веселое будущее у меня намечается. Наверное, стоит попытаться как-то смыться отсюда, но затем вспомнила о том, что понятия не имею, где я, и что мои шансы выживания за пределами этого место стремительно близятся к нулю.       — Да, — твердо ответил Минато, тоном показывая, что уже все решил и не намерен что-либо менять. Я не поворачиваюсь, не отвечаю и не двигаюсь, поэтому спустя продолжительное молчание слышу удаляющие шаги. Дверь открывается, и в отражении окна я вижу, как они по очереди выходят. Когда мои попытки сдержать слезы почти иссякли, Минато останавливается в дверях и, чуть повернувшись, спрашивает:       — Ты не боишься собак?       Я не особо хочу отвечать на такой странный вопрос, который тем более и не к делу, но заставляю себя буркнуть слабое «нет», которое он, наверное, даже и не расслышал, и накрываюсь одеялом с головой, потому что мои охранники снова здесь, а плакать при свидетелях не особо мне нравится. Я слышу хлопок закрывающей двери и падаю в объятие истерики, накрывающей с головой.       «Это шутка. Это просто очередная шутка твоих друзей», — повторяла я про себя, словно мантру, продолжая давиться слезами. Это просто сильно затянувшая шутка. Или сон. Да, возможно, я просто сплю, и мне, как это часто бывает, просто снова снится кошмар, от которого я никак не могу проснуться. Скоро прозвенит будильник, и я проснусь, проклиная, что пары в медицинском начинаются так рано и мне придется тащиться через весь город, начну собираться, бегая по квартире… Но будильник не прозвенел и через день, два, а потом и три. Начались дожди, которые толкали мои мысли в еще более печальное русло, чем до этого; небо затянулось, став темно-серым, а по ночам были и гром, и молнии, заставляя вздрагивать при каждом ударе.       И я, нехотя и страдая и физически, и морально, решила попытаться хотя бы делать вид, что могу жить дальше. До поры до времени, так сказать.       Я начала обдумывать все самые возможные и невозможные, даже нереальные схемы того, как я оказалась здесь. Пока у меня не было большей информации, что это за мир (я пыталась спросить у парней в масках, но они без ушек мало меня понимали), я не могла точно судить, но я хотя бы строила какие-то теории, не сидя без дела и не размазывая слез по щекам, ведь как говорят — слезами делу не поможешь.       Одна из моих теорий заключалась в том, что я, если верить моему подсознанию, но в чем до сих пор не была точно уверена, попала в какую-то аварию или меня сбили. Тогда я скорее всего была в коме (я искренне верила в то, что была в коме, потому что считать себя мертвой я уж точно не была намерена), и все это, что сейчас происходит — в моей голове, то есть я создательница этого мира и могу им управлять, и, следовательно, не могу тут умереть, и кровь у меня идти не может. Однако когда попыталась хоть как-то изменить ситуацию, то все осталось прежде, а затем, вспомнив, как я нехило приложилась головой об землю, когда меня сшиб поток воздуха, то вся моя теория начинала крушиться, как карточный домик на ветру. Оставалось лишь надеяться на то, что хоть что-то из этого правдиво, а не я просто вконец потеряла рассудок и даже не соображаю, что начала придумывать все это себе в голове, чтобы скрыться от реальности.       Выплакав все свои глаза еще в первые два дня, я сказала себе остановиться и постаралась запереть свои чувства глубоко внутри на замок, по крайне мере, пока во всем не разберусь. Так и поступила, и теперь я больше напоминала бездушное создание, которое снова смотрело в окно, или лежала под одеялом, не двигаясь.       Было страшно осознавать, что я тут никто. У меня тут не было ничего моего, даже одежду, которая была моей, у меня отобрали, и я ходила в больничной; у меня не было тут дома, к которому я привыкла, не было семьи и, печально хмыкнула я, соответственно не было будущего. При мысли о семье сердце болезненно сжалось, но я тут же взяла себя в руки. В этом месте я никто и звать меня никак.       Блондин сдержал обещание и после дней, когда я вела себя спокойно, мирно, ко мне снова пришла девушка в маске, чтобы отвести в душевую. Затем сообщила, что через пару дней меня переселят в другое место и чтобы я была готова, но при первой же надобности меня отведут в место куда хуже, чем моя комната. Подумав над этим немного и вспомнив, сколько всего я пережила в этой крохотной комнатке, то решила, что хуже этого места ничего точно быть не может.       Аппетит совсем пропал, и я ела больше для того, чтобы думали, что я «веду себя адекватно», а не от своего желания. Правда, к рису я так и не притронулась, питаясь практически одними пудингами, что не скрылось от внимания сестер, и они, скорее всего от жалости, стали давать мне еще один пудинг вместо миски с рисом.       Я готовилась к тому дню, когда блондин снова заявится, и в уме начала продумывать список вопросов, которые задам ему при первой же возможности, стараясь выведать все подробности. А в день выписки, когда я ждала его, считая ночи до этого момента, он не явился, прислал вместо себя какого-то мелкого парня в маске. Боже, они что, и детей вербуют?...       Мне принесли мою одежду, в которой я была, когда меня нашли и принесли сюда. Она была чистой, постиранной, а главное — зашитой в тех местах, где раньше были огромные дырки. Мне также вернули мою куртку с меховым светлым воротником, которая в такую погоду была немного не уместна, но все же подходила. Когда я оделась (я заметила, что джинсы чуть большие в тех местах, в которых такими быть не должны, как, впрочем, и рубашка, что меня сильно насторожило, ведь я не думала, что моя пудинговая диета позволит мне потерять слишком много килограммов), заправила кровать и собрала свои немногочисленные пожитки, то вышла из комнаты вслед за мелким, надеясь никогда сюда больше не вернуться, потому что воспоминания из этого места не такие радужные, как хотелось бы.       На этот раз четверо охранников-парней повели меня по темным коридорам больницы, окружая с каждой стороны, не давая сделать лишний шаг. Затем — по темным улицам этого странного городка, который больше походил на деревню. Я, как маленький ребенок, крутила головой туда-сюда, но не видела почти ничего, потому что меня вели какими-то окольными путями и, если мы оказывались на какой-то оживленной улице, которая была заставлена магазинами с яркими вывесками и лавками с продуктами, где на меня тут же обращали внимание, перешептываясь, а иногда даже и тыкая пальцем, сразу же сворачивали в переулки, в тьму.       Мы пошли по какой-то темной, плохо освещенной дороге и очень долго никуда не сворачивали. Затем поднялись по небольшой лестнице, и я увидела странный дом, возвышающий над землей. Не успела я его даже толком разглядеть, как меня подтолкнули и заставили двигаться дальше по направлению к другой лестнице, которая вела наверх. Внутри свет не горел. Я двинулась мимо одного окошка, за которым сразу шло второе, и еле успела остановиться и не налететь на мелкого, который шел впереди меня. Он открыл дверь ключом, зашел, приглашая меня войти, отдал ключ, показал, где включается свет, и вышел, услужливо закрыв за собой дверь.       От такого слишком быстрого, торопливого темпа смены событий голова начинала идти кругом, потому что я не поспевала и соображала после всех дней довольно туго. Не спеша, я начала осматривать помещение, двигаясь в глубь дома, открывая одну дверь за другой. Все было в пыли, а в углах уже пауки успели свить паутину. Я, конечно, понимаю, что я незванная гостья, но почему нельзя было хотя бы прибраться, прежде чем меня заселять? Или хотя бы сделали это не так поздно, чтобы я не носилась по дому под луну с швабрами и веником.       Несмотря на то, что было довольно пыльно, на полу были еле заметные следы большой мужской ноги, видно, что кто-то тут бывал, но давно. А на стенах, где должны были быть фотографии, были яркие светлые дыры, говорящие о том, что фотографии отсюда сняли и убрали. Я открыла дверь, ведущую в гостиную, когда с удивлением обнаружила его на небольшом светлом диване. Пес, свернувшись калачиком, спал, посапывая и оставлял следы от слюны на одной из подушек. Когда я включила свет в комнате, он, словно нехотя, открыл глаза и вяло посмотрел на меня. Он коротко гавкнул на меня пару раз и спрыгнул, подходя, обнюхивая. Я опешила и развернулась обратно на выход. Открыв дверь, я увидела спину мелкого, который тут же повернулся.       — Там пес, — пролепетала я, не думая, что меня поймут, ведь ушек никто из нашей скромной привычной компании не носил. Позади меня послышалось приближение того самого, о ком шла речь, и за моей спиной раздалось вялое гавканье. Парень в маске посмотрел на собаку, пока тот все продолжал лаять.       — Паккун, — только и сказал он мне, прежде чем отвернуться.       Э, это что, имя собаки или «отвали» на их языке? Но ответа, словаря и помощи было ждать неоткуда, поэтому я закрыла дверь, сильно хлопнув, подняв облако пыли и сразу же закашляв. Не самое мое удачное решение.       Через полчаса, когда я наконец нашла в этом доме швабры и все необходимое для уборки, то начала вычищать каждый угол, не пропуская ни одной пылинки, в то время как пес вернулся обратно на диван, устало наблюдая за моими действиями, словно и его, как и меня, заставляют тут находиться, не выпуская.       Но все, что я делала, было без каких-либо эмоций или намека на них, потому что внутри, глубоко внутри меня, я чувствовала, что чего-то не хватает, словно какая-то часть моей души покинула меня, оставляя вместо себя пустоту и заставляя разбираться со всем и во всем самой, не выдержав такой нагрузки.       Ближе к четырем часам утра, когда наконец прекратила отбеливать дом, словно ко мне вскоре должен был зайти некто голубых кровей на чашечку чая, я направилась в самую маленькую из трех, что тут были, комнату, пока мопс семенил за мной, ни на шаг не отставая. Во всем доме, даже в ванной комнате, не было зеркал, что меня настораживало, но не представляла, что так и вправду может быть, ведь отсутствие зеркал было диким для меня. Я осмотрела до этого две предыдущие комнаты, а теперь тихонько закрыла со забой дверь в третью, исхитрившись оставить за ней и мопса, который недовольно гавкнул на меня из-за двери.       В комнате обстановка была точно такая же, как и в остальных комнатах, — скудная. Небольшая кровать, прикроватная тумбочка с умершим растением, которое давно никто не поливал, небольшим письменным столом, одиноким стулом и небольшим шкафом, который был настолько мал, что будь я тут и с половиной своей одежды, которую я теперь никогда не увижу (не в скором времени, поправила я себя), то и она бы туда не влезла. Над входной дверью к потолку были прилеплены маленькие шкафы. Словом, комната когда-то была яркая и, возможно, даже уютная, предназначавшаяся для ребенка, но слишком давно пустовала.       Я открыла одну из дверцей шкафа, ни на что особо не надеясь, но увидела зеркало, которое было слишком пыльным. Не смутившись ни на секунду, я легко протираю его ладонью, чтобы за несколько дней оценить свое состояние и внешний вид со стороны. Мой испуганный крик слышит, наверное, весь этот странный городок, когда я увидела свое отражение. То, что я списывала на потерю пары лишних килограммов, оказалось совсем не этим, и теперь мой третий размер плавно превратился во второй, еще не до конца сформировавшийся. Да и вообще все тело выглядело так, словно я была еще не вполне сформировавшимся подростком, который, как мне показалось, еще слегка и уменьшился в росте. Цвет волос возле корней немного изменился, возвращая мне мой настоящий цвет, но по всей длине еще оставался крашенным иссиня-черным. До конца не приходя в себя, я прижала руки к тому, что осталось от моей груди, положив на каждую по ладони, и медленно соображала, пока за дверью неугомонно и исступленно тявкал пес. Затем послышались шаги, какой-то гомон, и дверь вдребезги разлетелась на кусочки, превращая чистую комнату, которую я разве что не вылизала, снова в то, с чего все началось. Парни в масках залетают в комнату, не теряя ни момента, осматривая все вокруг, пытаясь найти причину моего крика, но я ошеломленным взглядом пялюсь на них, сжимая свое добро. Поняв, что тут никого нет, они переводят взгляд на меня и, заметив мои руки, краснеют. Я, правда, не видела их лица, но мне почему-то так показалось. Мелкий обводит всех присутствующих взглядом, обреченно вздыхает, еле удерживаясь от прикладывания руки ко лбу, который был скрыт под маской, и что-то говорит остальным, отчего все уходят. Он вскоре тоже уходит, после того как что-то сказал, обращаясь ко псу, словно тот мог его понять, на что пес вяло гавкнул, подходя ко мне. А я так и осталась стоять, отходя от шока, понимая, что я выгляжу почти так же, как выглядела в свои шестнадцать. «Эй, а дверь кто будет убирать за собой?!» — рассерженно пронеслось у меня в голове.