Золотой пепел

      Четыре месяца меня держали взаперти, отчего создавалось ощущение, что я так и не покидала свою больничную палату. Одежда, как и продукты в холодильнике, словно по волшебству сами появлялись, в малом, конечно, количестве, но мне с так и не восстановившись аппетитом вполне хватало.       Охранников с каждым днем становилось все меньше, что давало мне маленькую надежду на то, что они и вовсе исчезнут, разрешая наконец выйти из четырех стен, но мелкий зорко следил за мной своими черными дырами вместо глаз, давая понять, что он хоть и мелкий, но, если я не буду слушаться, наваляет мне так, что я не то что выйти, жить не захочу.       Через пару дней после того, как дверь в моей будущей комнате все же убрали, оставляя вместо нее дыру, ко мне явился учитель их языка — японского, как мне сообщили впоследствии, с четким приказом от Хокаге научить меня ему. Сам же Хокаге (я все еще не понимала, что это значит) ко мне так и не явился.       — Если она не хочет отправиться восвояси, пусть учится понимать нас, чтобы хоть как-то зарабатывать себе на жизнь, — процитировал мне учитель с забавными ушками на голове, хотя что-то подсказывало мне, что он чуть приврал мне слова блондина.       Поэтому я провалилась из реальности на четыре месяца, хотя бы для того, чтобы худо-бедно начать понимать то, что до меня пытаются донести.       Желание вернуться домой не исчезло, но я хотя бы перестала засыпать от того, что неустанно лью слезы, заставляя подушку мокнуть, а своего верного охранника-пса — поскуливать время от времени. Я могла надевать на себя равнодушную маску днем, но ночью она сползала с меня, оставляя незащищённой и разбитой.       Даже если бы я могла вернуться домой, я не знала, как это сделать; слишком невероятные теории, как это сделать, с точки зрения физики и временных петлей отметались потому, что я хоть и понимала и могла решать задачки по физике в школе, но так глубоко в ней разбираться было выше моих сил, поэтому время от времени я грустно сидела у окна, тихо вздыхала и думала о тщетности бытия.       Я не злилась и даже не винила тех людей, которые все еще представлялись для меня сектой, ведь никто не потрудился мне объяснить, что к чему на самом деле. За что винить и ненавидеть их? За то, что не бросили меня в лесу? За то, что дают мне забесплатно еду, кров и одежду, не прося ничего в обмен? Конечно же, нет, это глупо. Я была благодарна им, хотя и знала, что они ничего не могут более, тем более вернуть меня домой: они же не полубоги и не путешественники меж мирами, чтобы это было в их силах. Они были такими же обычными людьми, как и я.       Свои вечера я проводила либо за готовкой, что было очень редко, только в тех случаях, когда мое настроение снова приподнималось и аппетит давал о себе знать, либо за тем, что сидела в своей кровати в кипе бумаг, разбирая очередной урок японского, иногда задевая пса, который спал в моих ногах. Паккуну, конечно же, это не нравилось; он моментально просыпался, кидая в меня взгляд-убийцу, отчего я иногда думала, что он, будь бы человеком, придушил меня за такое поведение с его персоной, но затем снова превращался в лапочку, посапывая на одеяле.       Когда я в очередной раз выводила буковки каллиграфическим почерком в нужном порядке каждую черточку, начала засыпать от скучности сего занятия и, клюнув носом, окончательно уснула на кипе бумаг, задев Паккуна, вызывая его недовольство. Долго, однако, мне так поспать и не удалось, потому что меня разбудил парень в маске, потрепав за плечо, оповещая о том, что Хокаге требуют меня к себе. Меня это почему-то нисколько не удивило, вспомнив, сколько раз блондин приходил ко мне в больницу поздно ночью. Пытаясь отбросить все нечистые мысли, которые закрадывались мне в голову в такое недетское время, зная, что меня зовет к себе мужчина, власть которого всего этого странного селения у него в руках, я поспешно оделась.       Возле входной двери нас ждал еще один парень, которому я, если память не изменяет, дала меж ног. При виде меня он заметно напрягся, отчего я чуть насмешливо хмыкнула, хоть и пыталась сдержаться. По крайне мере, если боится, не будет пытаться отомстить, поджидая где-нибудь в темном переулке ночью, если меня, конечно же, выпустят из этого дома, не похоронив заживо.       В этот раз меня не вели окольными путями и даже не ограничивали сильно: один шел чуть позади меня, а другой впереди. Я могла спокойно рассматривать все вокруг, а после моего заключения, где я была как птица в клетке, то впитывала все: каждый дом, дерево, вывеску и даже самую мелкую деталь, как губка.       Хоть время и было недетское, людей на улице было хоть отбавляй. Дети и женщины были одеты в кимоно с цветами, закрепленными в волосах, и в еще какую-то забавную одежду, название которой я не знала. Горели яркие фонари, весело кричали дети, люди в кабаках выпивали, что-то весело крича, но я от их внимания не скрылась, и поэтому, когда я проходила мимо них, веселье прекращалось, напоминая, что я та самая странная девушка, что нашли в лесу и которая живет в том доме. И что отдал этот дом ей сам Хокаге-сама.       — Что за праздник? — спросила я флегматично. Мне вообще-то не было интересно, но я подумала хоть как-то отвести себя от мыслей о том, что чужая здесь. Мы с моими охранниками не часто переговаривались, предпочитая думать каждый о своем, но они почти всегда отвечали мне.       — Сити-го-сан*, — ответил он, вторя моему тону; я не совсем поняла его, думая о числах, которые он мне назвал, поэтому ему пришлось пояснить мне. — День детей, — просто сказал он, и видя, что я немного загрустила, опустив голову, добавил: — Каждый год празднуется 15 ноября. «Зря спросила», — подумала я грустно. Скоро мой день рождения, который я проведу не в кругу семьи, а пса, который даже не мой, и четырех стенах. Впереди меня весело бегали дети, крича что-то о своем и смеясь. Они игрались, несмотря на то, что все были в праздничных одежках, и не сильно боялись их замарать или порвать, забывая, что родители это не спустят с рук просто так. Самая маленькая девочка из них забылась, засмеявшись, а затем запнулась о собственное кимоно, упала и начала сначала хныкать, но ее никто не заметил, и, поняв это, начала громко плакать. Не думая, что это может кому-то не понравиться, я подбегаю ребенку, чтобы помочь встать и успокоить, но она зарыдала и начала кричать еще пуще прежнего, испугав меня и испугавшись сама. Я пытаюсь успокоить ее, легко поглаживая и помогая встать.       — Нам лучше пойти дальше, — подходит ко мне один из охранников, говоря с нажимом, и уводит меня от ребенка за руку. Когда мы отходим на какое-то расстояние, я слышу, как шепчутся сначала в спину «гайдзин»**, а потом уже и по всему пути, пока мы не сворачиваем на другую улицу.       — Что значит это слово? — спрашиваю я.       — Какое? — непонимающе спрашивает меня парень, отчего тот, что идет впереди, кинул на нас взгляд.       — Гайдзин.       Но он мне не отвечает спустя пару минут молчания, а повернувшись к нему, я обнаруживаю, что он отвернулся, смотря в сторону и засунув руки в карманы. Я только хмыкнула, и мы продолжили путь в тишине.

***

      Кабинет блондина был завален всем, чем только можно было, и я только присвистнула, вспомнив о том, что творится на моей кровати, заработав недовольный взгляд. Настроение было ни к черту, поэтому я слегка улыбнулась, чтобы он не посчитал это за грубость, и продолжила стоять в середине комнаты, как неприкаянная. Шикаку, имя которого я вспомнила совершенно случайно, цепким взглядом следил за каждым моих мимолётным движением, несмотря на то, что казался каким-то вялым, пока Минато что-то читал и подписывал, сидя за столом.       Я оглядела комнатку, которая и не сильно отличалась от скудности того, что было в моем доме. Кипа бумаг, которые стоят везде где только можно и нельзя, полки с книгами и фотографии, которые висели сбоку от меня. Неожиданно мне стало интересно, что за надписи под ними, и я подошла посмотреть, отчего Шикаку начал сверлить меня взглядом, явно сдерживаясь, чтобы не сказать мне вернуться на место. Минато же кинул быстрый взгляд и вернулся к чтению.       Под первым фото был слегка улыбающийся мужчина средних лет с темными волосами, которые, я была уверена, были длиннее моих, но откуда именно пришла эта уверенность, не знала. У него на лбу, как и всех вокруг, такая же повязка на голове со странным знаком.       — Сенджу Хашира… — я тихо читала вслух, медленно проговаривала, надеясь, что не ошиблась, но запнулась, когда увидела неизвестный мне иероглиф в конце имени.       — «Ма», — сказал Минато, не отрываясь от документа, над которым водил носом. Я посмотрела на него через плечо. — Сенджу Хаширама. Первый Хокаге, основатель деревни.       — М, — говорю я многозначительно и отворачиваюсь обратно, переходя ко второй фотографии.       У этого, в отличие от Хаширамы, лохматые светлые волосы и какая-то штука, обрамляющее лицо, на которой такой же знак, как у первого. Даже на фотографии он выглядит надменно, что не дает мне сомнений, что он был таким и в жизни: не слушал никого, не шел на попятную, был упрямым и грубым и, спорю на что угодно, еще и был некоммуникабельным.       Я могу выговорить только его фамилию, а потом впадаю в ступор.       — Тобирама, — подсказывает мне Минато. — Второй Хокаге.       Значит, они братья с первым.       — Язык сломаешь, пока выговоришь, — ворчу я себе под нос на русском.       — Что? — удивленно и устало спрашивает Минато, переводя взгляд на меня.       — Ничего. Так, просто, мысли вслух, — и, виновато улыбнувшись, возвращаюсь к своему занятию.       Третий на фотографии вызывает во мне какой-то отклик, но я не понимая, что это, просто продолжаю его рассматривать. Темные волосы, бородка — ничего необычного, но вот если представить его состарившим и в возрасте… Так это же он приходил ко мне вместе с Минато в первых раз, когда я еще впервые увидела их всех, а он смотрел на меня особенно сурово. Я снова хмыкаю, но на это никто не обращает внимание.       — Хирузен, — я не смогла прочесть его фамилию, поэтому прочла только имя.       — Сарутоби, — тут как тут пришел на помощь Минато.       — М, спасибо, — не зная, что еще сказать, говорю я.       Четвёртый на фото выглядит так, словно теперь он другой человек. Хоть он и выглядит серьезным, сосредоточенным, готовым испепелить тебя взглядом, если понадобится, в его глазах есть огонь, есть радость и прелесть всего этого мира, а тот Минато, что сидит и чуть ли не водит носом по столу, лишен этого. Вместо радости и веры с светлое будущее у него бездна печали, скорби и боли.       Что же с ним такого приключилось, что все это исчезло, словно и никогда не было?       — Минато, — прочла я.       — А? — тут же отреагировал он, поднимая ко мне глаза; я кивком показываю на фото, и он, тяжело вздохнув, чуть посмотрел на собственное фото, словно он и забыл, что он там есть или как он выглядит. — Намикадзе. Четвертый Хокаге.       Значит, для этих людей это звание Хокаге очень важно, раз тут висят их портреты. Если так подумать, до этого блондин говорил мне, что он глава этого селения, получается, это и дает тебе звание Хокаге — называться главой, значит, это что-то вроде того, что у нас бы называется президентом или на худой конец мэром.       Понурив голову, я вернулась на свое место.       Прошло какое-то время, прежде чем он закончил со своими делами и сказал, чтобы остальные подождали снаружи.       — Начнем с того, что узнаем самое основное: как тебя зовут? — спросил Минато чуть устало, складывая руки в замок поверх стола и смотря мне в глаза.       Я опешила, потому что за четыре месяца, проведенные здесь, мне и в голову не приходило, что у меня как-то не удосужились спросить про имя.       — Кая, — слегка запнувшись, отвечаю я. Он повторяет мое имя, словно пытаясь привыкнуть к нему; оно слишком странное, неизведанное и чуть диковатое для его языка, но он хотя бы пытается понять, за что я премного благодарна.       Я пока не спешу со своими вопросами, которые накопились за долгое время, терпеливо выжидая момента, когда можно будет к ним перейти. Надо же все-таки с уважением относиться к тому, кто не выкинул тебя на улицу, на произвол судьбы, как маленького котенка.       «И не предлагал расплатиться за доброту душевную своим телом», — подсказывает мне мое подсознание, но я махаю на это рукой: Минато не такой.       — Чем ты занималась там, в своем мире? Чем, кем была? Чем зарабат... — говорит он, но осекается, виновато улыбаясь. — Прости, ты еще подросток, конечно же, ты училась.       — Мне двадцать один год, — говорю я с тяжелым взглядом, мгновенно присмиряя его. У него от удивления разве что челюсть не упала на стол. То, что я каким-то странным образом стала выглядеть, как будто мне снова шестнадцать, не оправдывают сей факт. «И через пару дней будет двадцать два годика», — услужливо подсказывает сознание, как будто я не знаю.       — Ты не выглядишь… — проговорил он так, словно я его обманываю. И я рассказываю ему о том, что обнаружила, когда заселилась в дом, и как плачевно это закончилось для моей двери. Он, нахмурившись и сдвинув светлые брови к переносице, начинает потирать подбородок, задумавшись. Затем кивает, словно подтверждает какие-то мысли, известные ему одному, и снова надевает маску радушия, возвращаясь в реальность ко мне.       — Лучше не говори никому, сколько тебе на самом деле лет. Говори, что тебе шестнадцать. Это для твоей же безопасности, — заглядывая мне в глаза, произнес он, и я кивнула, доверившись. — И, наверное, придется тебе все-таки взять другое имя, чтобы избежать лишних вопросов. Так чем ты занималась?       — Училась в медицинском университете, — пожимаю я плечами. Возможно, если такой и у них имеется, то я смогу завершить его и стать каким-никаким доктором с возможностью зарабатывать себе на жизнь.       — В медицинском? Как ниндзя-медик?       — Эм… — я не совсем поняла, что он имеет в виду, но несмело кивнула. Хотя меня сильно насторожило слово «ниндзя», но подумав, что из-за свое слабого японского неправильно перевела, чуть успокаиваюсь. — Ага.       — Странно, чакры-то у тебя маловато будет для такого… — в задумчивости проговорил он, заставив меня недоуменно впериться в него взглядом.       — Ты завершила обучение? — снова вернулся он к теме.       — Нет, - покачала головой. — Я отучилась почти три с половиной года, а потом… — я замолчала, не хотя произносить это вслух. Если я произнесу это вслух, то окончательно признаюсь себе, что я не в том мире, к которому привыкла, и что мои шансы увидеть родителей так же малы, как и шанс выйти из дома под присмотром мелкого в маске, поэтому я старательно избегала этой темы, не размышляя об этом часто мысленно.       — А что-нибудь еще умеешь?       — Ну, я люблю за растениями ухаживать, в огороде люблю возиться… — потянула я, но вспомнив, что вообще-то за окном ноябрь, замолчала, опуская глаза в пол.       — Ясно, — равнодушно сказал он, как я и думала. Конфликт интересов. Вот сейчас, спустя четыре месяца трудов в познании их языка, мы выяснили, что я не слишком-то гожусь для их мира и держать меня тут по сути-то и незачем, что просто место занимаю, вынуждая содержать меня за счет денег казны, а я только-только мало-мальски привыкла к такому образу жизни. Боясь, что меня могут в ту же секунду, не дав даже попрощаться с мопсом, к которому я привыкла, хоть он и не был слишком ласковым, выкинут за пределы городка, я начала лихорадочно вспоминать, что именно я еще умею, но в голове одиноко пролетел ветерок, вымывая последние нормальные мысли, оставляя в растерянности. Я помялась на месте, ожидая вердикта. Надеялась я на две вещи: во-первых, что меня не отправят в публичный дом отрабатывать то, что они вложили в меня, и, во-вторых, что не пнут под зад, выставляя. Не очень-то мне хотелось снова очутиться в лесу, особенно в ноябре.       Минато смотрел на стол, размышляя над чем-то и продолжая потирать подбородок.       — Мне доложили, что ты убираешься у себя почти каждый день, — сказал он задумчиво, не отрывая взгляда.       — Ну да, — сказала я чуть притупленно, — я убираться люблю.       — А готовить умеешь? — спросил он, прищурив глаза и смотря на меня.       Я кивнула.       — Но только не здешнюю кухню, а свою, — он нахмурился еще сильней, и я поспешно добавила, боясь, что брошенный мне круг заберут обратно: — Могу научиться, я быстро учусь всему.       — Хорошо. Тогда решено, — он снова решительно кивнул своим мыслям. — Будешь работать горничной и кухаркой по совместительству, а потом, если сможешь закончить обучение, врачом. Платить тебе, конечно, будем, но не сильно большую сумму; и впредь будешь покупать продукты и одежду себе сама.       Я просто кивнула, не зная даже, что ответить. Меня же не отправят к какому-нибудь странному извращенцу, который любит горничных? Да нет, конечно, а если что, я и вдарить могу, если потребуется. Представив себя в костюме горничной, я мысленно посмеялась, но заставила себя снова собраться с силами — надо узнать, чем именно отличается их мир от моего.       — А можно узнать, —скромно спросила я, когда он уже хотел сказать, что я могу возвращаться домой. Минато кивнул мне, разрешая продолжить. — Что вы имели в виду под «ниндзя-медик»?       Он как-то странно нахмурился, сводя брови к переносице.       — Ты до сих пор не знаешь? — спросил он строго, и я пожалела, что вообще начала эту тему. Я в отрицательном жесте покачала головой. Минато тяжело вздохнул, словно старик, что-то пробормотал про «слишком тяжелый день» и жестом пригласил присесть на стул, который я раньше и не заметила, а затем рассказал мне про их мир, пока я терялась в догадках — плакать мне или смеяться больным смехом, в конец признавая себя поехавшей, все еще надеясь, что это сон.

***

      «Значит, шиноби… то есть ниндзя, то есть шиноби…» — думала я, пока шла по дороге и пинала мелкие камни по пути. Мысли были сразу обо всем и ни о чем конкретно, просто одно черное облако, которое маячило где-то в голове.       Мне, конечно, рассказали все в общих чертах, не вдаваясь в подробности, аргументируя это тем, что как только я буду часто бывать в городе, то и сама все пойму. Единственное, что я могла ответить на это, было не очень-то цензурное слово, которое крутилось у меня в голове по кругу, словно на повторе.       Минато дал мне немного денег, сказав, что уже с этого месяца я начну жить самостоятельно и что мне теперь можно покидать дом, но только под присмотром, а пока могу пройтись по городу и купить то, что мне необходимо. Именно поэтому на следующие утро первым делом после того, как окончательно проснулась, я отправилась на прогулку, чтобы осмотреться вместе с мопсом, который не покидал меня ни на секунду, и парня в маске, который меня побаивался.       Ноябрь тут был странный; если у нас уже было вовсю холодно, иногда шел снег, и без шапки с шарфом и теплой куртки невозможно было показаться на улице, то тут только временами было прохладно, а иногда и вообще тепло, как, например, вчера, когда люди на праздник ходили в кимоно. Сомневалась, что тут вообще пойдет снег, и уже начинала скучать по нему: я его очень любила.       Как настоящий книжный червь, который уже на стену лез от скуки, я попросила отвести меня в местный книжный, чтобы купить что-нибудь, что добавит в мою однообразную жизнь хоть какое-нибудь искорку, хоть и вымышленную. Когда мы пришли в пустой от покупателей магазин, я походила меж стеллажей, понимая, что не хочу ничего про несчастную, неразделенную любовь, к приключениям тоже не особо тянуло, поэтому, не долго думая, я вступаю в секцию для взрослых, надеясь, что хоть там меня что-то заинтересует. У мамы вроде были такие книжки, а они для нее были словно библия жизни, с которой она пылинки сдувала и отвела отдельную полку в нашей домашней библиотеке, а я всегда с диковатым видом посматривала на все это, едва удерживаясь от закатывания глаз. Осматриваю пару штук и беру одну, вид которой и обложка понравились мне больше, чем описание — если уж совсем станет скучно вечерами, можно будет почитать ее вместо того, чтобы сидеть, хандрить и думать о тщетности бытия.       На кассу я прихожу с двумя книгами: одна в розовой обложке из взрослой секции и книгой про лечебные растения, которые помогают в лечении недугов в этом мире. Мне спокойно продают вторую, но первую отказываются из-за того, что я выгляжу младше совершеннолетнего возраста. Я кидаю угрожающий взгляд на парня в маске, который молчаливо стоит за моей спиной, понимая, что сейчас я больше похожу на ребенка, который что-то выпрашивает у родителей, угрожая, что начнет орать так, что от крика уши заложит. Вяло тявкает собака, и парень, словно нехотя и через силу, кивает продавцу, чтобы он и мне ее отдал. Когда мы оказываемся на улице, замечаю, что у парня покраснела шея, а уши стали пунцовыми, и тихонько хмыкаю себе под нос.       — Тут где-то есть магазин со сладостями? — спрашиваю я спустя какое-то время. — Или, может, кафе?       Я большая сладкоежка, и заметив, что тут почти все, совершенно отличное от того, к чему я привыкла, мне стало интересно, какие у них сладости — такие же или все же нет.       Парень не проронил ни слова, но поравнялся со мной, ведя в нужную сторону, успевая следить за мной. Я мысленно вздохнула – неужели со мной не хотят общаться?       — Как мне к вам обращаться? — спросила я предельно вежливо.       — Как хотите, — ответил он мне равнодушно, и, заметив, что я покосилась в его сторону уточнил: — Я на задании. На задании у меня нет имени.       Резонно, но к нему же как-то обращаются сокомандники, если такие имеются, верно?       — Прозвище? Позывные? — пыталась расшевелить его на хоть какой-нибудь разговор я.       — Юма, — коротко ответил он, и у меня пропало желание пытаться. Раз он не хочет, ну и не надо. Только настроение взял да испортил. Я кинула на него сердитый взгляд, надулась, словно воробей, и отвернулась в другую сторону, рассматривая улицы.       Мы шли в каком-то районе, который напоминал базар таким, каким я его помнила в детстве: зазывают к себе, предлагают что-то попробовать и уверяют, что только у них самое лучшее и нигде другого не найти. Народу было не слишком много, и меня не замечали, что позволяло мне рассматривать все с интересом, неотрывно смотреть на объект моего любопытства. Спустя пару минут лавки сменились на полноценные магазины или открытые кафе, стало тише, а людей, казалось, тут вообще не было.       — Это магазин… — начал было говорить охранник, но его прервала девушка, которая моментально из него выбежала и начала орать на всю улицу, что есть мочи:       — Ирьёнин! Тут есть ирьёнин?!       — Что такое ирьёнин? — спросила я шепотом, пугаясь такой внезапности.       Мне показалось, что парень и сам испугался, потому что ответил мне спустя только пару секунд, и по голосу я поняла, что он хмурится.       — Ниндзя-медик. Секунду мы стоим, замерев, а затем, синхронно посмотрев друг на друга, начинаем бежать в ее сторону. Он останавливается возле нее, а я почему-то уверена, что что-то случилось в магазине, забегаю именно туда и осматриваю все быстрым взглядом, замечая мужчину, лежащего на полу, возле которого собрались все посетители.       — …Он дышит? Может, сделать ему искусственное дыхание?.. — доносятся до меня обрывки голосов.       Я подбегаю к человеку, мгновенно сажусь возле него на колени, откладывая книги в сторону. Первое, что я делаю — прощупываю пульс, замечая при осмотре, что вены на шее набухли. Пульс не прощупывается, поэтому приходится наклоняться к нему поближе, к самому носу, чтобы уловить хотя бы малейший признак того, что он дышит. Я чувствую легкое дуновение у своего уха и понимаю, что не прогадала, и он все-таки живой, ненадолго, правда, если ничего не делать. Быстро осматриваю его лицо и тело, отмечая то, что губы у него бледные, словно кровообращения нет, а лицо и шея такие бледные, словно он уже покойник, который плавал в речке неделю или словно он Дракула, боящийся солнца. Пытаюсь как-то подвигать кисть его руки, но она вялая, прям как мой мопс, когда лает.       — Что вы делаете? — слышу какие-то разговоры людей, но они словно далеко-далеко от меня, пока я вся в своих мыслях.       Я рву его рубашку у него на груди, отчего пуговицы отлетают в сторону, и застываю в немом ужасе: у него вся грудь налилась красным, словно он хорошенько приложился к асфальту раз так пятьдесят со всей своей силы. Так, думай. Бледность, слабое сердцебиение, набухание шейных вен — все это признаки чего?       — Он жаловался на какую-нибудь боль? – спрашиваю я резко, ни к кому конкретно не обращаясь.       — Да, — говорит какая-то девушка осипшим голосом, затем кашляет. — Под ребрами справа.       К симптомам добавляется и боль, или это следствие? Черт, попробуй пойми.       — Ты знаешь, что это? — спрашивает мой охранник, которого я и не замечала, и не поняла, когда он появился, вставая на одно колено возле мужчины, и тянет к нему руки, чтобы взять. — Я отнесу его в больницу.       Я киваю, но не даю ему его поднять: он даже дойти до угла не успеет, как ему станет хуже. А если он ему в таком состоянии понесет в больницу, то мужчина не жилец.       — Я уверена на восемьдесят, нет, на семьдесят процентов, — отвечаю я, уже осматривая поверх голов посетителей, ища что-то, что может мне помочь.       Такое ощущение, что судьба как-то зло смеется надо мной: хотела стать кардиохирургом, пошла в медицинский, а затем попала в какой-то странный город? Меня не волнует, на вот тебе тампонада сердца или пневмоторакс, зря ты что ли теорию читала, помогай уж, раз собиралась клятву Гиппократа давать.       — Маловато что-то в тебе уверенности.       — Хочешь больше — найди ультразвук, — злюсь я на него, отвечая по-русски, но он меня не понимает, и я только отмахиваюсь от него. Меня на самом деле чуть ли от страха не трясет, и я боюсь, что снова в обморок грохнусь, поэтому сдерживаю себя из последних сил.       Так, что надо делать при тампонаде сердца***? Я судорожно вспоминаю, ища в голове и в воспоминаниях хоть какие-то отголоски. При тампонаде обычно возникает угроза разрыва перикарда, поэтому нужно удалить жидкость, которая находится в его полости, и снизить давление, или сердце остановится. Но чем? У меня даже обычной иглы нет, не то, что специальной.       Еще раз осмотрев помещение, я вижу человека, который выглядит, как владелец, и прошу его принести мне спиртное, нож и трубочку для коктейлей, отчего он тут же скрывается из виду искать все необходимое, почти сразу возвращаясь обратно ко мне и отдавая все нужное. Трубочки и нож я тут же поливаю спиртным, обрабатывая и дезинфицируя, успевая при этом мысленно молиться, чтобы это был второй человек, которого я спасла, а не первый, которого я убила. Окончательно взяв себя в руки, я аккуратно делаю небольшой надрез под мечевидным отростком****, который находится на груди, умудряясь не трястись, как осиновый лист на ветру. Начинает вытекать кровь, отчего мужчина болезненно дергается и стонет, заставляя людей вокруг испугаться и ахнуть. Мужчина начинает судорожно дышать, и его вены на шее сильно напрягаются; я прошу своего охранника присмирить его и удержать, и он его хватает за плечи, чуть придавливая к полу.       — Постарайся сделать так, чтобы он не шевелился, — говорю я, обращаясь к Юме, заглядывая к нему в глаза, пока беру трубку и настраиваюсь к тому, что сейчас буду делать. Юма кивает. Я ввожу трубку, направляя ее к правому плечу. «Осторожно, не проткни сердце», — приказываю я себе. Я втыкаю, она упирается, и мужчина сильнее дергается от боли, но ничего не происходит. Значит, нужно глубже, что я и делаю, и из трубки резким потоком начинает брызгать кровь, а мужчина — кричать. Кровь сначала брызгает резким потоком, а потом, успокоившись, просто спокойно вытекает. Я вытираю свой лоб рукой, который мокрый от пота, оставляя там кровавые следы.       — Что вы делаете? Вы что, врач? — спрашивает какая-то девушка сердито, быстрыми шагами приближаясь к нам, и садится на место Юмы, который при виде нее отходит в сторону.       «Вообще-то да», — хочу ответить я, но вспоминаю, что я вообще-то нет, никакой ни врач, поэтому просто недоуменно таращусь на нее, делая вид, что не поняла ее.       Девушка довольно красивая, и даже в такой ситуации я не смогла это не заметить. У нее прямые каштановые волосы, которые не достают до плеч, и большие, красивые карие глаза. На обеих щеках у нее какие-то странные фиолетовые прямоугольные пластыри, что меня немного озадачивает, но практически сразу же я отбрасываю эти мысли в сторону.       — Вы что, сделали прокол? — у нее от возмущения разве что пар из ноздрей не идет. — Ножом, обработанным сакэ? — она начала еще что-то щебетать, но мой уровень японского не позволял мне понять, что именно, хотя я не думаю, что это было что-то приятное. Девушка делает какие-то быстрые движения руками, а затем руки у нее начинают светиться зеленоватым светом, издавая тепло, и она подносит их к тому месту, где был сделан прокол, вынимая трубку.       — Что это? — шепчу я, ошарашенно садясь на задницу, и таращусь на это, как будто оно было смертельным и заразным. Она поднимает на меня свои глаза, бросает диковатый взгляд, который как бы выражает то, что она думает обо мне сейчас, считая недалекой, и снова отворачивается, возвращаясь к мужчине.       — Пойдем, — говорит Юма, поднимая за руку, держа в другой руке мои книги и ведя на выход из магазина, стараясь поскорей увести меня отсюда. Я еле плету ноги за собой, заставляя Юму чуть ли не тащить меня, и вполоборота смотрю на эту девушку, склоняющуюся над мужчиной, а руки у нее источают зеленоватый свет.