Золотой пепел

      — Что это за черт? Почему у нее руки стали светиться? — пока Юма тащил меня по улице, заставляя людей оборачиваться на нас, я осыпала его вопросами, на которые он упрямо не желал отвечать. Даже мой пес, казалось, был против меня: он схватил меня за штанину и тянул вперед, подобно Юме. Рука начала болеть в том месте, где хватка была железной, поэтому я пыталась ее сбросить, извиваясь, как змея, но ничего не получалось.       Неужели это то, что Минато сказал «поймешь больше, когда выйдешь из дома»? Если да, то я ни черта не понимаю!       — Да отпусти же ты меня наконец! Достал! Мне! Больно! — повысила я голос и занесла руку, чтобы дать ему по голове, чтобы наконец услышал меня. Он смотрел перед собой и не заметил, как моя рука была уже почти у цели, но ее вдруг резко кто-то перехватывает, сжимая, почти так же, как это делал Юма.       — У вас проблемы? — спрашивает голос позади меня, но несмотря на то, что человек говорит тихо, мне кажется так, словно мне в ухо проорали, и я дергаюсь, едва не упав, но даже это не заставило его отпустить меня. Я застываю на месте, боясь даже вздохнуть, потому что смотрит на меня настолько холодный взгляд черных глаз, словно я стою в ледяной речке зимой. Из головы мгновенно улетают все мысли о девушке с фиолетовыми пластырями на щеках и о свете из ее рук. Мне становится страшно от взгляда этого человека, ведь я ничем не заслужила такого обращения к себе, и все во мне начинает кричать о том, чтобы я развернулась и бежала в противоположном направлении, скрываясь дома, но ноги словно не мои, словно приросли к месту, и я так и продолжаю стоять на месте, вытаращив на него глаза.       Он смотрит на меня сверху вниз, что вполне естественно для нашей разницы в росте, но в этом я улавливаю еще что-то, но что именно, я так и не понимаю. Под его глазами какие-то странные полосы от бровей до самых щек, что мне больше напоминает морщины, но он еще слишком юн, чтобы их иметь, и это заставляет меня теряться в догадках. Волосы, как и глаза, темные, даже черные и достигают середины щек, а на лбу такая же повязка, как и у Минато, с изображением того странного воробья. Кроме холода в его глазах, больше на его лица нет никаких эмоций.       Я снова смотрю ему в глаза, понимая, что он, как и все здесь, мне не рад и был бы счастлив, если бы вообще тут не появлялась. То, что он так думает, и то, что даже не пытается это как-то скрыть, меня задевает, и мой страх мгновенно сменяется на злость. Я, если что, и сама тут не по собственному желанию. Пытаюсь вырвать свою руку, но это подобно тому, если бы я пыталась вырвать кость у собаки из пасти, поэтому приходится просто злобно смотреть ему в глаза, прищурившись.       — Итачи… — говорит какая-то длинноволосая девушка подле него, которую я даже и не заметила сначала. Она стоит, не зная, куда себя деть, чувствуя себя явно лишней, и слегка протягивает руки, чтобы дотронуться до парня, но на середине замирает, не решаясь, а потом и вовсе опускает их. — Нам нужно идти.       Юма отпускает мою вторую руку, а пес — ногу. Затем поворачивается, обращая внимания на того, кто к нам пристал, и как-то странно напрягается, что ли, немного склоняет голову, как бы в поклоне, а я прищуриваюсь еще больше.       — Все в порядке, спасибо за заботу, — отвечаю я с нескрываемым сарказмом, беру Юму под руку и, разворачивая, веду прочь отсюда, потому что меня уже начинает потряхивать от сильных эмоций, которые я не смогу скрыть, если побыстрей не окажусь подальше.

***

      Наверное, у моих стражей вообще нет никакой своей жизни, потому что когда я в очередной раз просыпаюсь слишком рано, а за окном еще темно, то выхожу постоять возле входной двери, понаблюдать за тем, как небо постепенно светлеет, грея руки о кружку с чаем, то он уже тут как тут. Мне показалось, что он кинул удивленный взгляд, но из-за его маски этого не скажешь точно.       Утром всегда было прохладней, особенно в ноябре, поэтому я стояла в теплом свитере, в теплых носках и штанах, а парень в том же, в чем он был и летом. Только один взгляд на него заставлял меня мерзнуть.       — Вам не холодно? — все-таки спросила я, не выдержав. У Юмы была другая маска, поэтому я надеялась, что хотя бы этот будет посговорчивее.       Еще один удивленный взгляд. Вроде бы.       — Нет.       — Может, вам чаю принести? Чтобы согреться.       Удивительно, как я еще с псом не начала разговаривать из-за долгого одиночества и молчания. Он молчит, и я уже думаю, что он мысленно послал меня куда-подальше со своей заботой, а сам думает, что мне такого сказать, чтобы я отстала.       — Нет, не нужно. Все в порядке, — говорит он в конце концов и принимается смотреть вперед.       Вроде этот настроен более дружелюбно. Может, стоит попытаться спросить у него? Я вообще не думала ни с кем обсуждать это, кроме Минато, потому что он единственный, кто адекватно ко мне относится, но раз выпала такая возможность, стоит попробовать. Я кошусь в его сторону, думая, как он отреагирует на мои слова.       — Что такое?       — Пару дней назад, когда была в городе, кое-что произошло… — я решила начать издалека.       — Ты про то, как ты вскрыла мужчину ножом, обработанным в сакэ? — он усмехнулся, а у меня из рук чуть кружка не выпала.       — Как Вы узнали? — я удивлённо посмотрела на него, но все, что было открыто моему взору — это профиль маски.       — Об этом полдеревни говорит, — засмеялся он.       — Я ему вообще-то жизнь спасла!       — Возможно, — он пожимает плечами, видя, что я поникла, думая о том, что, может, все-таки только сделала хуже. — Он выжил. Не знаю, правда, чья это заслуга — твоя или Рин.       Так, получается, ту девушку зовут Рин, или он говорит про кого-то другого? Но я снова отбрасываю эти мысли, какая разница, как ее звали, если я начала этот разговор, чтобы вообще поговорить о другом?       — Я хотела спросить, — он чуть повернулся ко мне. — Я видела, как… как девушка сделала что-то руками, а затем появился свет и тепло… Что это?       Я услышала, как он тихо вздохнул.       — Это были медицинские ниндзюцу.       — Нин что?       — Ниндзюцу, — чуть ли не по слогам сказал он. — Существуют разные виды дзюцу: ниндзюцу, тайдзюцу, гендзюцу… — он начал перечислять мне их, но я отключилась уже после первого, ничего не понимая.       — Так, а теперь, пожалуйста, попроще и помедленней, чтобы я поняла, — еще один вздох с его стороны.       — Мне будет сложно объяснить, потому что ты… — он осекся, не договорив, а затем подобрал другое слово: — ...не привыкла к такому.       Да, он прав, я не привыкла к такому. Я такого вообще себе не представляла. Для меня нормально — это лечить больных в больнице с помощью операций, медикаментов и прочего, а для — них какое-то там ниндзюцу. Но раз я тут, то надо делать над собой усилие, чтобы понять. Поэтому я заставляю его объяснить все эти непонятные слова, что они значат и для чего они. После получасового объяснения, когда голова пухнет от всех этих дзюцу и других слов, от которых язык поломаешь, пока произнесешь, я понимаю только пару вещей: ниндзюцу — это что-то связанное с медициной, а тайдзюцу — это боевые искусства, и создаются они с помощью ручных печатей, используя энергию чакры. Когда я озвучиваю, что поняла, он вскидывает руки к небу.       — Да нет же, не обязательно ниндзюцу связанно с медициной, — но я только таращу на него глаза, заставляя снова вздохнуть. — Хэнге, например, тоже ниндзюцу, но ты же не лечишь им людей.       От меня не следует никакой реакции, а он, не выдерживая, закрывает лицо-маску руками. Затем быстро делает какие-то движения, которые я уже узнаю, как печати, и произносит:       — Хэнге но Дзюцу!* — и подняв небольшое облако пыли вокруг себя, замирает. Затем на меня смотрит точная копия меня, даже в той же одежде, что я сейчас, только разве что без кружки в руках. От шока у меня выскальзывает кружка с чаем из рук, которую копия меня ловит, а мой крик, наверное, опять слышали все соседи.       — Да что же ты вечно орешь! — и закрывает мне рот рукой.

***

      Конец ноября и большая часть декабря пролетела словно в одно мгновение. Мои будни были однообразными, ничем не отличающимися от предыдущего дня, хотя нет, единственное разнообразие, которое было, — это то, какие блюда я готовила, пока работала. Минато я с тех пор не видела; мне просто передали адрес дома, где я должна была убираться и готовить, но предупредили, что готовить не обязательно, только по своему желанию, потому что владелец редко когда бывает дома. Самого владельца я не встречала, а понять по состоянию дома было невозможно: какие-либо личные вещи, что точно бы указывали на него, отсутствовали, а про фотографии в этом доме словно и вообще не слышали, поэтому после того, как я поломала себе над этим голову пару недель, забросила и приходила по вечерам готовить ужин, а затем возвращалась домой. Днем же, когда я приходила наводить порядок, то, что я готовила вечером, было съедено. Платили сущие гроши, но с моей супер-экономией, которую я выработала в себе во время своей студенческой жизни, осталась со мной, и даже с такой мелочью море мне было по колено. Ну, мне так казалось.       После того случая, когда я помогла мужчине в кафе, ко мне, как мне показалось, стали относиться лучше. На меня уже не смотрели как на врага народа, которого в любой момент могут огреть лопатой, но и не смотрела с обожанием в глаза. Мне этого было достаточно; я не требовала к себе особого отношения, главное — не достают и не лезут, не смотрят как на прокаженную, а с остальным я справлюсь, наверное.       День рождения я свой праздновать не стала, думая, что мне будет больней, если я его отпраздную, чем оттого, что не буду ничего делать, ведь я любила и привыкла к праздникам, к бесконечным посиделкам с друзьями, семьей. Весь тот день я провела в кровати, предпочитая не двигаться.       Я стала относиться ко всему спокойней, и, если меня что-то удивляло, а это происходило почти каждый раз, когда я выходила за пределы своего дома, то тщательно это скрывала за равнодушной маской, которую носила теперь двадцать четыре часа в сутки, и, к моему удивлению, она даже перестала сползать с меня на ночь. Привыкла. Привыкла к тому, что дети прыгают по крышам, словно это ровная дорога и между ними нет пропасти, в которую если упадешь, переломаешь себе все, что можно. Привыкла, что люди тут выпрыгивают прям из окна или наоборот запрыгивают в него, забывая, для чего нужны двери. Привыкла, что мимо тебя может пробежать с десяток одинаковых мальчиков и девочек, хотя у них нет братьев и сестер. В общем, не было ничего, к чему не может не привыкнуть такой человек, как я, который даже «Битву Экстрасенсов» смотрел со скептицизмом.       Мой японский заметно улучшился, а мой учитель постарался сделать так, чтобы я говорила почти без акцента, который все равно иногда проскальзывал. За короткий срок в меня постарались впихнуть столько информации, что почти каждый день у меня были жуткие мигрени, о которых я, конечно же, никому не говорила: если я привыкла ко всему странному, что было в этом мире, это не означало, что я не боюсь этих людей и их способностей. Поэтому предпочитала лечиться самостоятельно, изучая тот справочник по растениям, который приобрела еще в самом начале.       Несмотря на явные улучшения в плане языка, друзей или даже простых знакомых, с которыми можно было перекинуться парой фраз, я не завела, предпочитая пропадать в книгах, уроках, работе, заботах о своем псе и редких разговорах со стражами. Но ничто не вечно, и в один прекрасный день, когда погода была слишком хороша, чтобы быть дома, я вышла на улицу и поняла, что никого нет, и я одна. Совершенно. И теперь мои вечера, мою хандру и грустные мысли разбавлял только пес, которому это надоедало время от времени, и он утыкался мне влажным носом в ладонь, заставляя отвлечься. Незаметно даже для меня самой я стала привязываться к нему еще сильней, несмотря на то, что несильно-то люблю собак, и даже начала с ним сюсюкаться и разговаривать, что ему, вроде бы, не нравилось, но он стоически терпел. И я с затаенным дыханием боялась, что и он куда-то исчезнет.       Когда до Нового года оставалось всего пару дней, я пришла домой с огромными пакетами продуктов, которые купила на сэкономленные деньги, потому что хотела отпраздновать этот единственный праздник даже несмотря на то, что была далеко от дома, надеясь, что новогоднее чудо есть и что хотя бы оно поможет мне вернуться домой. Я открыла дверь ключом, зазывая Паккуна, который обычно вяло, лениво и нехотя, но встречал меня, немного повиливая хвостиком, но не сегодня. Сегодня в доме была мертвая тишина.       Оббежав весь дом за пару секунд, посмотрев в каждой комнате, в каждом угле, я поняла. Он исчез, как и все до него. Как мои друзья, как мое будущее, как мои родители и как парни в масках. Больше со мной никого не было. Еле сдерживая слезы, я бросила свои покупки прямо в коридоре, сбегая прочь из одинокого дома во тьму, найти то единственное живое существо, которое я полюбила и берегла.       Я бежала, не разбирая дороги, туда, куда глядят глаза, успевая озираться по сторонам и кричать кличку пса, заставляя людей ошарашенно отскакивать от меня и обходить стороной. Людей было немного, ведь мой дом находился далеко от главных дорог, поэтому я только спустя какое-то время, когда дороги совсем опустели, осознала, что не знала, где нахожусь и как сюда попала, ведь всегда я ходила только по нескольким известным мне маршрутам.       Все лицо было в слезах, а глаза начинало неприятно покалывать, а я даже и не заметила, когда начала рыдать. Ярко светила луна, давая понять, как сейчас поздно и почему людей вообще нет, а я так и брела по дороге, тихо всхлипывая и все еще надеясь найти пса.       В чувство мне удалось прийти, только когда я услышала карканье вороны неподалеку. Я замерла не в силах даже выдохнуть. Вороны — плохой знак, который заставил меня сразу же вспомнить лес, как я блуждала там и не была настолько слабой и жалкой даже там, когда шансы на выживание были мизерные, я держалась, а тут просто пес убежал, а я сломя голову ношусь по улицам, растирая слезы по щекам. Идиотка. Идиотка. Я самая настоящая идиотка, у которой снова разыгралась мигрень из-за слез, и голова сейчас словно взорвется и знобит.       Оглянувшись, я не заметила птицу, отчего мне стало немного спокойней, и пошла вперед, надеясь, что дорога меня куда-нибудь да выведет. Все еще всхлипывая, но останавливая слезы, которые теперь только иногда капали и катились по щекам, я стала рассматривать то, что удавалось различить в темноте. Слева и справа от меня была стена с изображением красно-белого веера, которая тянулась далеко вперед, и я начала сомневаться, что она меня куда-то выведет, но все же пошла вперед, теперь уже ощущая слабость во всем теле. Так хочется присесть, посидеть немного возле стеночки, отдохнуть.       Я прошла пару метров вперед, замечая, что справа словно из ниоткуда появился дом. Свет не горел, и только в свете луны я могла различить его очертания, которые говорили о том, что он огромный. Чуть посмотрев на него, я заметила, что неожиданно загорелся слабый свет, словно от свечи, в правой части дома, который постепенно двигался в левую. Может, зайти? Спросить, где я и как выйти отсюда? Нет, слишком поздно, тем более, несмотря на то, что ко мне стали относиться чуть лучше в этом селении, если я так внезапно посреди ночи постучу в дверь, ничего хорошего это означать не будет. Но я так слаба, так устала, и руки чертовски холодные. Нет. Я сжала в кулак свою волю, и, твердо решив, что не буду заходить и просить о помощи, пошла дальше. Но не успела сделать и два шага, как запнулась о собственные ноги и упала, приземляясь на свои руки, чудом умудряясь не разбить голову, не в силах больше встать.       Холодно. Очень холодно. Я только полежу маленько, соберусь с силами и встану, ища дорогу домой…       Я просыпаюсь от того, что где-то рядом детские ножки со всей своей скоростью проносятся мимо и говорят, чтоб вел себя тише. Не понимая, я разлепляю глаза, ожидая увидеть, что так и лежу на том месте, где отключилась в прошлый раз, но вместо этого я лежу на полу, накрытая одеялом, в деревянной комнате коричневого цвета. Запутываясь еще больше в собственных догадках, я пытаюсь поднять руку, которая вяло отвечает мне на мои действия, чтобы посмотреть, есть ли у меня температура, потому что, если доверять ощущениям, есть и довольно-таки нехилая.       Неожиданно сёдзи отъезжает немного в сторону, и в нее просовывается темная голова и довольно хихикает, но увидев, что я очнулась, начинает ошарашенно смотреть на меня огромными глазищами.       — Саске! — произносит тихо мужской голос с той стороны, и дверь мигом возвращается на свое место, закрываясь.       — Она проснулась, — весело говорит тот, которого назвали Саске, и снова куда-то убегает.       Я трогаю свой лоб, и действительно, у меня температура из-за моего вчерашнего веселого приключения, поэтому я думаю поскорей встать и уйти, поблагодарив за то, что оставили меня на ночь, и не доставлять лишних проблем, потому что если я заболела, то не должна находиться с маленьким ребенком в одном доме. Нужно поскорей добраться домой и начать лечиться, не хватало еще заболеть перед самым Новым годом! Да и еще Паккуна нужно найти; он ведь может проголодаться, может, он уже сидит возле дома и дожидается, когда я уже приду домой, пока я тут разлеживаюсь?       Как только поворачиваюсь набок и начинаю откидывать одеяло, чтобы встать, сёдзи снова отъезжает в сторону. Парень смотрит на меня пару секунд, и он кажется мне знакомым, но я не могу вспомнить, где видела его, до того момента, пока не смотрю ему в глаза, и по его холодному взгляду я сразу же вспоминаю. Однозначно, надо валить домой.       — Лежи, — говорит он строго, не отводя взгляд, и только дождавшись моего слабого кивка, говорит: — Я позову родителей, — и снова закрывает сёдзи.       Что-то в его взгляде напоминает мне то, как смотрел на меня мой мелкий охранник, когда я думала выйти на улицу, а он о том, как остановить меня, но их разница в росте очевидная, поэтому мысли о том, что он мой мелкий охранник, к которому я так привыкла и даже скучала, сразу же отпали. Мелкий временами пугал меня гораздо больше, чем этот черноглазый, поэтому я, не думая ни секунды, ослушиваюсь его, вставая. Правда, под шепот подсознания, который говорит о том, что я делаю назло, специально не слушая его, а не потому, что спешу домой. Возможно, в этом есть доля правды. Когда он возвращается вместе с круглолицей темноволосой и темноглазой девушкой, которая как две капли воды похожа на маленького мальчика, который забегал пару минут назад, я ловлю его слегка прищуренный взгляд, который показывает, что он не доволен, что его ослушались. Ни говоря ни слова, он разворачивается и уходит.       Я поспешно приветствую девушку, кланяясь, что она и делает в ответ в свою очередь.       — Зачем же ты встала? — она вытирает свои руки о фартук. — У тебя температура, тебе стоит придерживаться постельного режима. Давай, ложись обратно, температура спадет, а потом отведем тебя в больницу.       Я даже теряюсь от неожиданности потому, что ожидаю чего угодно — даже крики с угрозами, но только не такой заботы. Она подходит ко мне и уже начинает подталкивать обратно в направлении кровати, но я успеваю выйти из ступора.       — Лучше я пойду домой, — но она начинает хмуриться, поэтому я добавляю: — Или в больницу.       Она хмурится еще больше, сводя свои брови к переносице, видит, что я настроена решительно, и тяжело вздыхает, качая головой.       — Хорошо, — уступает она, а я в душе ликую. — Но сначала ты позавтракаешь, а потом Итачи отведет тебя в больницу, — а теперь я мысленно стону от проигрыша. Я попыталась сделать еще одну попытку к бегству, но она, уперев руки в бока, показала, что это единственный уступок, на который она согласна. Тихо вздохнув, я направилась за ней на кухню, слегка покачиваясь.       — Я так испугалась, когда мой муж тебя принес, — говорит она, оборачиваясь через плечо. — Сказал, что нашел тебя без сознания возле дома, хотел в больницу отнести, да поздно было.       Получается, я все-таки отключилась возле их дома, а меня случайно нашли? Наверное, его вчера я видела, когда свет загорелся и кто-то начал ходить по дому.       — Саске, жуй медленно, — сказала женщина, как только мы зашли на небольшую кухню. — Садись, — она указала на место напротив своих сыновей. Я покорно присела по-турецки на пол, пока меня рассматривали две пары любопытных глаз. Не хотелось встречаться взглядами с тем, кого она называла как Итачи, поэтому я только и делала, что рассматривала стол или стену позади них, пока женщина не дала мне миску с рисом. Я сдержалась, чтобы второй раз не застонать. Наверняка она меня из-за стола не выпустит, пока я всю тарелку не съем. Я вспоминаю свою маму, которая была очень похожа на нее, которая так же не разрешала мне выйти из-за стола, пока я все не доем, и начинаю чуть грустить. Благодарю за еду, пока женщина усаживается рядом со мной и тоже начинает завтракать.       — Почему ты так странно держишь палочки? — спрашивает младший мальчик, которого, вроде, зовут Саске, и смотрит на меня огромными глазами, слегка краснея, когда я поднимаю на него глаза. Я смотрю на то, как я держу палочки, а потом на то, как держат все они — и правда, странно.       — Мне так привычно, — пожимаю я плечами. Есть рис уже выше моих сил, поэтому я просто ковыряю в нем. Мальчик снова хочет что-то спросить, но что-то словно мне говорит прервать его, и я тянусь к рыбе, которая стоит, и обращаюсь к его маме: — Можно?       — Конечно, бери, — удивленно отвечает она.       — Спасибо.       — Как тебя зовут? – спрашивает через какое-то время мама мальчишек.       В моей голове снова одиноко дует ветерок, и я выдавливаю из себя первое, что приходит на ум:       — Хейва**.       — Необычное имя, — удивленно говорит она. Я, если честно, и сама удивлена, что сказала именно его, но у них тут так тихо, спокойно и умиротворенно, что на ум пришло только это слово. — Меня зовут Микото, а это, — она показывает на младшего, — Саске, — он слегка краснеет и резко смотрит на меня огромными глазами, а потом опускает их, — и Итачи, — недолго смотрит на меня и снова возвращается к еде.       — Приятно познакомиться, — говорим мы хором, и снова наступает немного неловкая тишина, а я думаю, как отвязаться от старшего сына, чтобы он не шел со мной в больницу, словно моя нянька.       — Ты живешь в доме Хокаге? — неожиданно выпаливает Саске и зарабатывает тумака от брата и грозный взгляд от матери, а я хмурюсь.       Микото вздыхает, кидает тяжелый взгляд на младшего, отчего тот опускает голову, но все равно поглядывает на меня, ожидая ответа.       — В доме Хокаге? – спрашиваю я недоуменно.       — Тот дом раньше принадлежал семье Четвертого, — поясняет она.       — И что в этом такого? — все равно не понимаю я.       — Ничего, — поспешно отвечает она и переглядывается со всеми, говоря, что тема закрыта. Но это ее «ничего» значит то, что в этом что-то есть, и чувствуется мне какой-то огромный подводный камень, который не очень-то хорош, как я себе до этого представляла.       В доме Хокаге. Я живу в доме, который раньше принадлежал семье Минато. Вот почему я слышала странные перешептывания насчет того, где я живу, раньше, когда только-только начала выходить из дома. Но почему принадлежал? Может, они просто переехали в другой дом? Но почему тогда Микото не хотела говорить об этом, поспешно закрывая тему? Ставлю себе мысленную пометку спросить когда-нибудь об этом у самого Минато, только помягче, если, конечно, когда-нибудь увижу его самого.       Когда мы поели, то Микото убирает со стола, а Саске о чем-то упрашивает брата, но тот не соглашается, отчего младший нахохливается, словно воробей, и складывает руки на груди, обидевшись.       Я обуваю свои кеды, которые были на мне в тот момент, когда я очнулась в лесу, пока Саске заваливает меня вопросами насчет моей странной обувки, восторженно поглядывая на них. Немного вожусь со шнурками, поэтому Итачи, который уже давно обул свою обувь, приходится ждать меня, облокотившись на косяк двери и засунув руки в карманы. Я так и не придумала отговорку, чтобы он не шел со мной в больницу.       Микото обнимает младшего сына, говорит Итачи, чтобы он проследил за мной, отдал прямиком в руки к доктору и только потом возвращался. Старший послушно кивает, мы прощаемся, и Микото, тепло мне улыбнувшись, желает скорейшего выздоровления, а я благодарю за то, что разрешили остаться мне на ночь и угостили завтраком.       — Где мы? — спрашиваю я, когда его дом скрылся позади.       — Если ты не знаешь, где ты, что ты делала здесь ночью? — флегматично спрашивает он, не отрывая взгляда от дороги.       — У меня собака потерялась.       — И ты надеялась найти ее в квартале Учих?       Я пожимаю плечами.       За все время я про такой квартал еще не слышала, поэтому глупо думать, что без его помощи выберусь отсюда, когда даже не помню, как именно сюда попала, тем более он тут живет, значит, каждый угол знает. Но все равно неустанно смотрю по сторонам в надежде увидеть где-нибудь своего мопса. Через многочисленные повороты, улицы и переулки мы выходим через небольшие ворота, означающие, что квартал Учих остался позади.       — Дальше тебе не обязательно идти со мной, — пожимаю я плечами. — Ну, бывай, — и поспешно поворачиваюсь, уходя от него подальше. Однако это ненадолго, и спустя пару метров я слышу за собой шаги, а повернувшись, вижу, что он идет за мной, и хмурюсь. Жду, пока он объяснит, зачем за мной идет, если я в состоянии дойти сама, но он молча смотрит на меня, и я делаю то же самое. Затем хмыкаю, разворачиваюсь и продолжаю идти в больницу, все еще слыша за собой тихие шаги. Если ему так хочется, пусть идет за мной до самой больницы – от меня не убудет.       Даже удивительно, что я сумела дойти сюда, не заблудившись, ведь с того момента, как меня отсюда увели, я предпочитала обходить это место стороной, словно оно могло засосать меня обратно, как черная дыра.       Всю дорогу я слышала за собой его шаги, и выглядело со стороны это, мягко говоря, странно. Маленькая, хрупкая девушка, которая слегка пошатывается из стороны в сторону, словно выпившая, и может завалится в любую секунду, и парень, который тихо, не спеша следует за мной, но соблюдает расстояние и зорко следит за каждым движением. Люди оборачивались, переводя взгляды с одного на другого.       В больнице меня приняли почти сразу же, попутно узнавая, зачем я пришла, чем болею или болела, и кто такая. Когда я ответила на все вопросы, меня повели в кабинет, пока Итачи присел на одно из кресел в холле. Надеюсь, он не будет меня ждать, да и зачем это ему? Он меня отвел, как и наказала ему Микото, так что может идти обратно домой.       В кабинет зашла девушка, которую я моментально узнала, как, впрочем, и она меня. Рин, если не ошибаюсь, кинула на меня взгляд, который показывал, что она не рада мне и не горит желанием помогать мне, но чем было это все вызвано, я так и не поняла. Нехотя и с особым усилием она меня осмотрела, прописала мне медикаменты (ей пришлось объяснять и подписывать каждый иероглиф транскрипцией, чтобы я поняла) и начала с выражением, словно мне пять лет в обед, рассказывать, что к чему, словно я этого не знала. Я остановила ее, вызвав новую волну раздражения в ее глазах, затем она фыркнула и «раз ты все знаешь» удалилась. По правда говоря, я была удивлена, что она не использовала на меня эти их ниндзюцу с зеленым светом, чтобы моментально вылечить от всех недугов, даже от тех, что грозили мне только в будущем.       Как только дверь за ней захлопнулась, я тихо вздохнула, потому что было ощущение, будто я ей дорогу перешла, но видела я ее только во второй раз в своей жизни. Как же не люблю всю эту пассивно-агрессивную войну в женских отношениях, но без нее, видимо, даже в другом мире никуда, а я не слишком-то в них хороша: да, я злопамятная, но вступаю в эту "войну", только когда меня сильно разозлят или заденут за живое.       К удивлению или к разочарованию, но черноглазый никуда не делся. Сидел на том же месте, прям как когда я ушла, и разговаривал с каким-то темноволосым парнишей. Я решительно хотела пройти мимо него, чтобы он мог отправиться домой, ведь основное условие его мамы я выполнила: меня довели до больницы, и пойти в аптеку, а затем искать Паккуна, но когда я проходила мимо, почувствовала, как у меня из заднего кармана, где был рецепт на лекарстве, вырвали тот самый листок с записями. Ошалев, я остановилась и посмотрела, чьих рук это дело.       Тот, с кем он разговаривал, казалось, тоже был удивлен, а Итачи вполне себе меланхолично читал, что именно и как мне нужно принимать. Закончив, он протянул листок обратно мне и встал, прощаясь со своим приятелем, у которого были точно такие же черные глаза и темные волосы, только длина разная.       — Аптека клана Нара через два дома от больницы, — сказал он мне и прошел мимо, пока я отходила от шока из-за случившегося. Переглянувшись с его другом, отмечая, что он удивлен не меньше моего, я пошла туда, куда меня послали — в аптеку, но Итачи уже и след простыл, когда я добралась до входа в больницу.       Паккуна в тот день я тоже не нашла.