Anemone

Лидия мягко приземлилась на перрон и свесила вниз ноги, напрочь игнорируя все возражения Джерома. Он стоял чуть поодаль, и, казалось, готов был вот-вот схватить ее за шиворот и отбросить назад — боялся, что она решит ускользнуть от него в пучине темной, пропахшей бензином и водорослями воды. А Лидия молчала. Смотрела вдаль, но ничего не видела, царапала пятки об острый и скользкий камень причала, но ничего не чувствовала. Непонятные слова то и дело слетали с губ юноши, но оставались лишь призрачными кляксами в объятиях холодного морского воздуха, так и не доходя до ее слуха. Она ничего не слышала, да и не слушала, впрочем. Не хотела. Все это внезапно показалось ей таким никчемно мелочным, таким недостойным внимания, ненужным, что Лидия даже не потрудилась откликнуться на звук собственного имени. Намного приятнее было ловить в волосах струи влажного завывающего ветра, наблюдая за тем, как последние лучи водянисто бледного солнца медленно тают за размытой линией горизонта. Местами сквозь мрачную завесу неба уже прорезались мелкие голубоватые точки ранних звезд, а где-то вдалеке отчаянно кричала о помощи забытая пернатыми братьями чайка. Странное зрелище. Происходящее по-особенному воодушевляло, но вместе с тем вселяло в сердце такую чистую, пугающую своей реальностью пустоту, от которой хотелось убежать, уплыть, улететь, как эта одинокая птица, чьи очертания уже почти не было видно под пеленою бархатной тьмы. Время замерло. Лидии очень хотелось сказать ему, Джерому, обернуться и заявить: любишь меня? Прыгай. И он бы, наверное ведь, прыгнул бы, если б не так страшился лишиться возможности удержать ее в своих руках. А Лидия, вообще-то, воды боялась. Иногда просто осторожничала, а иногда дело доходило до страха настолько откровенно панического, что она готова была собственноручно осушить все мировые океаны, лишь бы излечить свое сердце от этой липкой инфекции, занесенной внутрь еще в разгаре ее отчасти счастливого детства. Вода только с виду спокойна, а внутри у нее все бурлит, живет, дышит даже, плюясь противной соленой водой. От нее горечь на языке, но первая капля всегда почему-то вкусная. Море — неопределенность, загадка. От неопределенности Лидия бежит всю свою жизнь. Лидия и море — это, казалось, слова антонимы. — Темнеет, Лидс. — Джером, как будто бы между прочим, небрежно бросил в остекленелый воздух камень своего голоса. Тишина затрещала, зазвенела, дрогнула и распалась на мириады колючих осколков, словно активировав и все остальные, ушедшие на третий план звуки. Шумело спокойное море, раз за разом облизывая своим холодным мокрым языком непреклонный, бесчувственный камень причала. С пыхтением и гулом в порт неподалеку заходила небольшая баржа со скоплением неприветливых серых ящиков на спине, словно неповоротливая и старая черепаха вползала на сушу после утомительного плавания. А вода уже была совсем черная, лоснящаяся от бледного света одинокого фонаря и вскарпкавшейся наконец на ровный небосклон луны. Лидия подобрала ноги и отползла подальше от края, словно ограждая себя тем самым от возможности быть схваченной и утащенной на дно подводным монстром, что непременно жил близ порта и любил полакомиться свежим людским мясом. Звучало смешно, но Лидия не хотела проверять. — Зачем мы сюда приехали? — Она не оборачивалась, просто ранила дрожащий воздух случайной фразой, что звучала скорее даже как одолжение, подачка. Джером неслышно приблизился к ней и присел на корточки, стараясь заглянуть в ее скрытые темнотой глаза. Лидия же упрямо отвернулась, точнее, сочла внезапно, что созерцание фонарного столба намного интереснее, чем зрительный контакт с похитителем. —  Это ведь ты попросила привезти тебя сюда. — Голос Джерома был непривычно мягок, преисполнен растерянности и такой болезненной заботы. — Сказала, хочешь посмотреть на закат. Девушка поежилась, усиленно стараясь воспроизвести в памяти события последнего часа. Все было словно в тумане, затмении, утонуло в городских сумерках и шуме спешащих куда-то машин, затерялось где-то в глубинах подсознания, как что-то, чего она помнить совсем не желала, ведь не ждала подобного исхода. Лишь обрезки, лишь оборванные куски картины, из которых приходилось складывать настоящий пазл. Джером находит ее. Забирает. Сажает в машину, а она даже не сопротивляется. Потом огни, вывески, мерцания предночного города, словно предвестники эпилептического припадка пролетают перед глазами. Машина мчит куда-то по стертой от обилия шин дороге. Шум, скрежет повсюду, Лидии очень хочется спокойствия и она не думая выдает ему то, о чем мечтала последние несколько часов. Просит отвезти к морю. — Точно. — Девушка поджала губы, признавая свою собственную оплошность. — Темно, Лидс. Поехали, я отвезу тебя в новый дом. Лидия раздраженно закатила глаза — этот жест уже стал иконичным —, но все же неловко поднялась на ноги, немного пошатываясь и пытаясь отряхнуть каменную пыль со своей одежды. Грязь Лидия чертовски не любила, и если в новом доме ее вдруг ожидал горячий душ и чистое полотенце, то буквально на час, на жалкий часик и ничуть не больше, она готова была смириться с неприятной компанией в лице Джерома. Интереса ради спросила у него, что будет, если она откажется идти, и он сразу заявил, что ее-то, в принципе, он и не спрашивал, просто пытался быть галантным и не портить ей настроение. — Ты портишь его своим присутствием. Джером расхохотался и приобнял ее за плечи, то ли от хорошего настроения, то ли компенсируя таким образом свое уязвленное самолюбие. Грубая фраза, неприятная. Лидии внезапно стало интересно, насколько далеко он позволит ей зайти, прежде чем решит показать, что он уже не тот маленький мальчик, который стерпит любую мерзость, сорвавшуюся с острого язычка своей пассии. А он решит, рано то будет или же поздно. Так уж у них завелось за эти пару дней: он все терпит и терпит, пока Лидия царапается, брыкается и показывает все колкости своего характера, ровно до того момента, пока ему наконец это не надоедает. А Лидии нравится испытывать его. Смешно немного, хоть и страшно. Насколько она уже безумна?

***

Джером с лицом настоящего английского джентльмена и театрально утроенной услужливостью, что была совсем не под стать тому, первому образу, отворил перед девушкой массивную дверь, приглашая ее войти. Для него это было лишь очередное представление, забава, шутка, и Лидия, понимая это, предпочла сразу пресечь подобную жеманность на корню и просто проскользнула внутрь, даже не попытавшись подыграть ему в этой дурацкой сценке. На лицо юноши мгновенно упала эфемерная тень разочарования, задержалась в его голубых глазах секундной туманной поволокой, скользнула на губы и заставила их чуть обиженно скривиться, но почти сразу и отступила прочь, сменяемая новыми и новыми эмоциями. Лидия зажмурилась от непривычно яркого света: еще минуту назад на глазах ее красовалась плотная темная повязка — мера предосторожности, как объяснил ей Джером. Ноги ее неприятно подкашивались, словно наполнившаяся электрическими атомами зудела от волнения рука, так, что очень хотелось разодрать ее собственными ногтями аж до самой дермы. Лидия, однако, старалась держаться гордо и осанисто, с солдатским мужеством борясь со страхом, что до сих пор дрожал, бился умирающим мотыльком в ее слабой груди. Только не подавать виду. Она огляделась. Комната, в которую привел ее Джером, была по-настоящему огромна, по крайней мере, здесь совершенно точно дважды поместилась бы ее собственная комната из родительского дома. Обставлена дорого и немного вычурно, множество бесполезных и ненужных вещиц, излишне много мебели — краткое критическое досье, что образовалось в голове Лидии лишь за несколько секунд пребывания здесь. Неуютно и местами вульгарно. Добровольно Лидия никогда бы не захотела здесь жить — ключевое слово, конечно же, добровольно. И все же, в широком размахе хозяину дома отказать было очень и очень сложно: подобная роскошь поражала, цеплялась за взгляд, оседала где-то внутри неуместным восхищением и оставалась эхом многочисленных вопросов в мыслях и сознании. Откуда? И кто этот богатый покровитель психов? Лидия пока не решалась спросить вслух. А Джером до сих пор молчал. Сдерживался изо всех сил, кусал щеки и теребил пальцы, задерживал дыхание и тихо сглатывал все те слова, что так назойливо вертелись на его языке, но не произносил ни звука. С упоением и интересом наблюдал он за тем, как девушка, скрывая удивление и восторг, осматривала его новое пристанище, проводила ладонью по отполированной поверхности стола, обливала ледяным скепсисом небольшие гипсовые изваяния животных и незнакомых ей богинь — Джером прекрасно видел, что вызывало в ее душе отклик, а что отвращением задерживалось в изгибе ее губ. Как же хотел он ее впечатлить! Как преданно ловил каждый ее взгляд, жест, едва различимое движение мышц на строгом бледном лице, с каким трудом заставлял он себя молчать, молчать и не спрашивать каждые две секунды: «Ну как тебе, Лидс? Тебе нравится? Что скажешь? Теперь ты, Лидс, не будешь думать, что я ничтожество?» Он готов был разорваться на мелкие ошметки, словно шарик, в который накачали слишком много воздуха. Он терпел и выжидал, но ожидание это тикало настоящей бомбой в его груди, и с каждым прожитым мгновением все сложнее становилось ему держать в себе этот пенистый избыток чувств и мыслей. Ведь это все, это все было ему чуждо, в роскоши он не нуждался. Все эти декорации, весь этот цирк и выступления были предназначены лишь для одной капризной особы, чей лоб нынче недовольно морщился, пока янтарно-зеленые глаза изучали полотно какой-то странной картины. Будь его воля, он бы бросил к ногам Лидии Мартин весь этот город, страну, весь мир, а она бы лишь равнодушно хмыкнула и закатила глаза, потому что никогда не умела чем-то довольствоваться. Лидия — баловень, но баловень до жути привлекательный и любимый всем черным сердцем Джерома Валески, а значит, ей можно было и простить. Лидия наконец повернулась к нему, и он почти даже вытянулся по струнке, ожидая ее вердикта. Нетерпение сжирало его изнутри, плясало чертятами в глазах, пробивалось электричеством по кончикам непослушных пальцев. Он едва сдерживал победную улыбку. — Где полотенца? — Что? — Я хочу помыться, где полотенца? Лидия упрямо сложила руки на груди, и на встречный вопрос о том, не хочет ли она сначала обсудить происходящее, заявила, что не скажет ни слова, пока не убедится, что отмылась от всего, что осело на ней за этот день. Твои касания, например, думает она, но вслух не говорит — осторожничает. Джером, кажется, и так чертовски взволнован, не хватало только подлить еще масла в этот огонь. Он послушно снабдил ее полотенцем, сразу предупредив, что с женской одеждой в его шкафу небольшие проблемы. Потом проверил ванную комнату, убеждаясь, что в ней нет острых предметов, на случай, если Лидия не сумеет достаточно переварить ситуацию и перейдет к крайним мерам. Была у нее такая привычка — сначала принимать все со стойкостью камня, что существует без чувств и нервов, а потом вдруг обращаться в настоящий вулкан, не умеющий контролировать поток своих эмоций, и от того ищущий выход извне. Он и правда знал ее как облупленную. — Ох уж эти ужасы совместной жизни. — Съязвила Лидия в робкой надежде на то, что фраза эта может заставить Джерома еще раз пропустить через себя мысль: а хочет ли он вообще принимать ее в свою новую жизнь. Но он ничуть не выглядел расстроенным, и, видимо, даже не задумался о том, что жизнь под одной крышей с девушкой из его грез может быть хоть немного неприятной. Зато расстроилась Лидия, и в душ ушла она уже немного растерянно, словно, как и предсказывал Джером, начала понимать и осознавать свое положение. Тишину мгновенно разорвало от резкого шума бьющей по оголенному телу воды. Через пару минут сквозь узкие щели в комнату просочился облачно-белый пар, приносящий с собой легкий аромат каких-то сладких ягод и трав. Джером достал из кармана нож и принялся невысоко подбрасывать его вверх — это помогало думать.

***

Покинула ванную Лидия не раньше, чем через полчаса. Уже не хмурилась и не играла с сарказмом, уже не думала, что происходящее — игра, в которую ей всего только и надо выиграть. Уставшие глаза ее покраснели и припухли, значит, снова плакала. В животе Джерома эта мысль отразилась настоящим порезом, ранением, болью. Он не хотел, чтобы она плакала. Он не хотел, чтобы она боялась. Он с радостью прижал бы ее к себе, обнял и успокоил, сделал бы все, чтобы ей стало легче, но она стояла угрюмая и немного растерянная, обернутая в это не слишком длинное полотенце, и подобный жест наверняка расценила бы совершенно неправильно. Он смотрел на нее так завороженно, загипнотизированно, как смотрит обычно верующий на икону своей богини, и Лидия просто не могла этого не заметить. Все, как и говорил Волкер, все пугающе сходилось, все было слишком реальным. Она вдруг осознала, что не спит. Джером же мог вечно любоваться ею. Такая красивая, прелестная, сияющая фарфоровой белизной в ореоле рыжих волн своих влажных волос, она даже не делала попыток прикрыть ноги или плечи. А плечи у нее всегда были очень изящные и нежные, такие, что всегда хотелось к ним прикоснуться. И сейчас хотелось. Словно к звезде, закату, утренней дымке, к чему прикоснуться невозможно — только видеть, смотреть, ласкать глазами… Но до Лидии, до нее ведь можно было дотронуться! Встань, руку протяни — и вот она! Но нет, нет, никогда бы он не посмел, наверное, никогда, без разрешения. Наверное. — Кто-нибудь мне даст что-нибудь надеть? — Лидия бросила в воздух одинокий вопрос и, плюхнувшись на диван, принялась промокать вторым полотенцем непослушные кольца своих мокрых локонов. Уже скоро она сидела в его самой большой футболке и распутывала особо упрямые пряди. Выглядело даже немного по-семейному, жаль только в семьях такие посиделки обычно носят характер чуть более добровольный.  — Обожаю, когда ты так делаешь. Джером с болезненным, диким интересом в глазах наблюдал за движениями девушки, так по-детски подперев лицо ладонями. — Как делаю? Лидия мягко перебросила копну волос на другое плечо. Волосы у нее своенравные и дикие, как огонь, а вот на ощупь нежнее шелка. Такие яркие и живые, словно кто-то вплел в них золото-оранжевый перелив летнего заката, а само солнце подарило свои блики, отдало частичку себя. Занавес пожара. Лидия могла прятаться за ними, словно за ширмой. Густые, пышные, локоны Лидии Мартин виделись Джерому настоящим пределом совершенства, если такой и был. Казалось, Лидия уже успокоилась и смирилась со своей участью, однако на деле она лишь собиралась с духом и мыслями, искала слова и выход из этой комнаты, на случай, если выпадет шанс убежать, в чем, к слову, она очень и очень сомневалась. — Что дальше? — Она внезапно повернула к нему голову, перестав даже уделять внимание своей шевелюре. — Что еще ты задумал? Джерома словно окатило ледяной водой. С глаз спала розоватая завеса, сердце забилось вновь с привычным ритмом. Он будто пробудился внезапно ото сна, ожил, словно сонная бабочка после зимы. Речь для Лидии была у него заготовлена, вот только она не пожелала вовремя ее выслушать. Теперь же настало время! Он задышал быстрее, взволнованный предстоящим предложением, как будто у нее даже была возможность отказаться. Лидия тревожно проследила за тем, как он он мигом опустился перед ней на корточки, чтобы видеть ее глаза, и взял ее за руки, и заговорил вдруг тоном настолько серьезным, что Лидии на секунду показалось, будто это и вовсе был не он. — Я хочу, чтобы ты увидела мир моими глазами. Хочу, чтобы ты поняла. Я не безумец, я лишь смотрю шире, Лидс. Я вижу то, что не хочет видеть это общество бесконечного потребления, и за это они нарекают меня больным. Но я покажу тебе, и им тоже. Ты поймешь, Лидия, обещаю, только доверься мне на пару дней. — Довериться? О чем ты? — Лидия отпрянула было назад, но руки ее слишком тесно сжимали тиски его пальцев — не получилось. — Я долго думал, как заставить тебя, — Джером, осознав, что внимание девушки оказалось внезапно утеряно, мягко, но требовательно коснулся ее лица, вынуждая снова посмотреть на него, — но потом ты сама предложила мне любое желание взамен на помощь псине. И теперь я прошу его исполнить. — Чего ты хочешь теперь? — У Лидии голос дрожал и колотилось сердце. Она вдруг ощутила себя обманутой, даже использованной, словно он просил что-то настолько гадкое и омерзительное, что и подумать ей противно, словно это именно он обманом вынудил ее пообещать все что угодно. А ведь разум ее отнюдь не был столь невинно-чист. — Не бойся. — Он, казалось, почувствовал ее обиду и страх. — Ты должна будешь отключиться. Понимаешь? Выйти за рамки. Побудешь такой же больной, как и я, только пару дней. Давай же, Лидс! Ты, я, как прежде! Лидия едва заметно покачала головой. Она начинала понимать его мысли. — Нет. Не будет уже как прежде. Тебя я не знаю. — Лицо Джерома искривилось в вопросе, и девушка продолжила. — Я знала другого Джерома. Доброго и отзывчивого. Милого и понимающего. А тебя я не знаю, ты не он. Джером внезапно подскочил на ноги и расхохотался. Добрый? Это показалось ему до ужаса смешным. — Нет, Лидия. Я и есть он. Всю жизнь я был добр только к тебе, жаль, что ты не видела. Я не изменился, только показал тебе свое истинное лицо. Но ты его испугалась. — Он с трудом перевел дыхание и вытер воображаемую слезу. — Ты, Лидс, ты просто меня не знала. Но я-то знаю тебя. Знаю, что тебе тесно быть такой паинькой. Да, и, кстати, выбора у тебя особо и нет. Это мое желание, и ты под ним подписалась. Теперь исполняй. Спину обдало холодным потом, екнуло что-то в животе. Черт, черт, черт побери! А других мыслей и не было. Ей, оказалось, не нужен был палач, она и сама отлично справлялась, вот уже и вынуждена теперь держать свое собственное слово, что, словно карта, обернулось другой стороной и пошло против нее же. Собиралась обыграть Джерома, а в результате обыграла себя. Глупая. Очень захотелось ударить саму себя по голове. Лидия закрыла лицо руками, словно пытаясь на пару секунд отгородиться, отстраниться от этого вездесущего рыжего ужаса. Ей нужно было время на раздумья, ей нужно было пространство. Джером его не давал — знал, что тогда она сумеет придумать план отступления и не станет участвовать в его больной затее. Что он хочет? Что это значит? Лидия засыпала его вопросами, но он лишь смеялся и пожимал плечами, говорил, что это всего лишь цветочки, шалости, всего лишь способ освободить ее истинное лицо из-под этой маски. Лидия понимала — отказать не сумеет. У него уже минимум с десяток планов для того, чтобы ее вынудить, и он не повременит их испытать. Опять убьет прохожего, или, того хуже, кого-то из родных. Опять накачает наркотиками, опять обманет. Он не остановится. Как остановить его безумие, если безумие — это она сама? Может умнее согласиться? Он наклонился к ее уху и начал быстро, горячо шептать ей о том, как ей понравится, как перехватит дыхание, как она войдет во вкус и как сразу поймет его чувства. Сразу. Лидия пыталась его оттолкнуть, но с каждым разом делала это все слабее, пыталась убежать, но с каждой попыткой вырваться становилась все покорней и смиреннее. Ей начинало казаться, что стены вдруг стали ближе, что пошатнулся пол и сама она словно плывет уже, а не сидит на диване. Страшно. По нарастающей шамановским барабаном в ушах отбивал шепот-крик Джерома, и в такт с ним плясало обезумевшее сердце. Кровью наливались щеки, смех и голос, голос и смех смешивались воедино и метались в ее голове, словно шарик из пинг-понга, то бились в макушку, то уходили куда-то вниз, к горлу, так, что ей и самой хотелось закричать, выплюнуть их наружу, словно мешающую вздохнуть кость. Последний зов разума вспыхнул в ее груди жарким пламенем и тут же сошел на нет, будто испугавшись холодных нападок рыжего террора. Пустота, озноб — ей до невыносимого стало тошно, как после карусели или тяжелой встряски. Больше всего на свете захотелось вдруг, чтобы эта атака на ее сознание закончилась, прекратилась сразу же, немедленно, иначе она непременно станет еще более чокнутой, чем Джером. — Хватит! — Затихло. Лидия внезапно осознала, что ладони ее уже давно были плотно, до побеления прижаты к ушам, а сама она практически свернулась клубочком, пытаясь спастись от душного кольца его рук. Джером расплылся в улыбке и что-то ей пообещал, но едва ли она была в состоянии его слушать. Холодной рукой по спине ее заскользила забытая уже тень, тело содрогнулось от колючего трепета. Лидия поскорее прислонилась к спинке дивана, как можно сильнее вжимаясь в мягкую подушку. Джером ничего не заметил — уже разглагольствовал о своих ближайших планах. Какой-то бал, какой-то маскарад… Трюки какие-то, фокусы…