Месть НЕ всегда холодное блюдо

Мое имя Аврамий. Я иеромонах, был насельником монастыря Козия, который стоит на берегу реки Олт. Недавно я закончил служение в стенах данного монастыря и направился в Трансильванию, дабы здесь стать священником и продолжить служение Господу Богу. Путь мой был долгим и весьма опасным. Вновь бурно разгоревшийся конфликт между турками и венграми дает о себе знать. Вокруг воцарились нищета, голод, болезни и смерть! Из-за грязной политики страдают ни в чем не повинные люди! А наместникам воюющих держав плевать на беды своих подданных, они жаждут большего богатства и могущества, да только и успевают, что строить козни соседям! Я отвлекся… Почему я выбрал именно Трансильванию местом своей дальнейшей службы? Ответ весьма прост. Потому что здесь живут мои кровные родственники, если можно так выразиться, моя семья. Я довольно долго жил без родных, посему отныне хочу быть с ними рядом и чувствовать хотя бы некое подобие семейного тепла. Я рад тому, какой теплый прием получил прошлым вечером. Мой дедушка, князь Валерий, был счастлив видеть меня. Тети, которые являются моими ровесницами, также были обрадованы встрече со мной. Узнав, с какой целью я прибыл в его княжество, дедушка немедля сказал, что обсудит этот вопрос с архиепископом Дрэгомиром, дабы тот дал мне право служить в часовне, которая находится недалеко от замка. Разумеется, мне было дано согласие. На следующий день, рано утром, я зашел в часовню и восхитился ее красотой и величием. Со стен на меня смотрели глаза святых и самого Спасителя. Иконы были искусно сотворены, отчего возникало ощущение, что святые в действительности стоят вокруг и одобрительно смотрят на меня. В воздухе же пахло ладаном. Помню, в детстве я не любил этот запах, но отныне он вселяет в меня уверенность и спокойствие. Я подошел к алтарю, зажег две свечи и опустился на колени: — Помяни, Господи, души усопших рабов твоих, родителей моих Владислава и Элону, и всех сродников во плоти; прости их вся согрешения вольная и невольная, даруя им Царствие и причастие вечных. Твоих благих и твоея безконечныя и блаженныя жизни наслаждение, — я перекрестился и вновь произнес молитву. И еще раз. И еще. Ровно тридцать раз. Чтобы не сбиться со счета, я держал в руках четки. Да. Меня не всегда звали Аврамий. Когда-то я носил совсем другое имя. Двадцать один год назад, когда я появился на свет Божий, мне дали имя Владислав, в честь моего отца, князя Валахии Влада Дракулы. Матушка всегда говорила, что это имя определит мою судьбу, и я буду купаться во славе. Мы тогда еще не знали, что обстоятельства вынудят меня изменить не только имя, но и свою привычную жизнь. Когда мне исполнилось четырнадцать лет, отец, больше не находя в себе сил жить с моей матерью, уговорил ее добровольно уйти в монастырь. Матушка обожала отца, поэтому смиренно решила исполнить его волю. Я же, от злости и обиды за нее, решил насолить князю Валахии. Ворвавшись тогда в тронный зал к отцу, я заявил, что вижу свою судьбу в служении Богу и в спасении людей от лукавого. Отец понял, почему я так говорю, поэтому, сначала не воспринял эти слова всерьез, и лишь увидев мою решимость, он попытался уговорить меня передумать. Я проявил упорство, которое унаследовал от него самого и, в конце концов, отец сдался, приняв мой выбор. Он был раздосадован, я же был удовлетворен, хотя в тот момент и не был честен. Я не желал становиться монахом, я просто мстил за матушку, которой досталась нелегкая судьба. Я доказал отцу, что он не может заставить всех плясать под свою дудку. Сейчас мне больно вспоминать о тех событиях. Ибо те дни были последними, когда я видел отца живым. С матушкой я встречался порой, а вот с отцом… Мы с ним так и не помирились. Это будет мучить меня до конца моих дней! Год назад мне принесли печальную новость. Матушка скончалась в монастыре. Несчастная не выдержала страданий. А она за свою жизнь настрадалась немало! Мой двоюродный дед, король Венгрии, использовал ее в своих политических интересах, выдав замуж за плененного тогда князя Валахии, хотя прекрасно осознавал, что в этом браке его племянница хлебнет много горя. Так и вышло. Матушка влюбилась в отца, но вот он не проникся к ней симпатией. Она навечно стала для него символом величайшего унижения! Он не делал ей гадостей специально, однако его любовные похождения, раз за разом разбивали матушке сердце. Ну, а потом он и вовсе сослал ее, получив долгожданный для себя развод. Мама, писала мне, что живет надеждою, что отец передумает и вернет ее обратно. От того мучительнее ей было узнать, что он вновь женился, да еще и на молодой красавице! Но моя светлая добрая мама, ни разу не позволила себе облить грязью новоиспеченную княгиню, она наоборот молила Господа, что бы эта женщина познала счастье рядом с господарем Валахии… В общем, узнав о смерти матери, я отпросился у настоятеля и отправился к месту ее захоронения, дабы проститься с ней. В то же время я отослал сию весть отцу, чтобы и он знал. Ответа от него не пришло. Сам же он не явился в монастырь, чтобы возле ее могилы попросить о прощении. Гонимый злостью и обидой за умершую несчастную мать, я вновь просил настоятеля отпустить меня, но он позволил мне уехать лишь через месяц послушания. Прибыв в Тырговиште, я немедленно направился в замок отца. Зайдя в тронную залу, я застиг боярский совет в самом разгаре. К моему удивлению, отец не восседал на троне. Бояре резко замолчали тогда, недоуменно посмотрели на меня, и лишь спустя какое-то время на их лицах появилось узнавание. Я был уже не мальчиком. Я был мужчиной, да и к тому же священнослужителем, поэтому ясно, почему они не поняли сразу кто я такой. Когда бояре признали во мне сына князя, вперед вышел Григорий Вакар. Он поприветствовал меня и спросил цель моего приезда. Я сказал, что желаю видеться с отцом, после чего услышал страшные слова: «Ваш отец был убит, две недели назад. Сожалею». В тот же день, не задерживаясь, я отправился в Снаговский монастырь, чтобы проститься с отцом. Пока я ехал туда, моя обида на него сменилась горем и сожалением. Я был слишком несправедлив к нему. Если бы я знал, что все так обернется. Если бы знал…! Обида на отца была, об этом даже спорить не буду. И большая. Но я все равно его любил. Будучи мальчишкой, я из кожи вон лез, чтобы добиться его похвалы и расположения; я мечтал походить на него. Я хотел, чтобы он гордился мной! В монастыре меня встретили очень тепло. Монахи сопроводили меня в усыпальницу князя, где оставили с ним наедине. Там я дал волю эмоциям. Я не мог читать молитвы. Да и не хотел. Я желал с ним говорить так, словно бы он стоял рядом. В некоторые моменты мне казалось, что я даже слышу, как он отвечает мне. Однако это было лишь мое воображение. Сейчас я уже смирился со смертью родителей. Мне не впервой переживать потери. Произнеся последнюю молитву, я перекрестился, поклонился и стал подниматься на ноги. Позади, раздался звук открывающихся дверей. Я не спешил оборачиваться к вошедшему сюда человеку. Лишь когда раздался знакомый мне с детства голос, я посмотрел на мужчину через плечо: — Я даже не знаю, как теперь вас называть, святой отец, — я окончательно развернулся лицом к человеку, которого с рождения называл своим крёстным. — Меня зовут Аврамий, Габриэль. Но если тебе удобно, я не против того, чтобы ты называл меня моим прежним именем, — крестный слабо улыбнулся, и я отметил про себя, что выглядит он весьма неуверенно и виновато. У меня есть догадки на этот счет. Одна хуже другой. Он подошел ко мне ближе: — Ты теперь уже не тот мальчуган, каким я тебя помню. Ты очень изменился: возмужал, похорошел. Если бы Валерий не рассказал мне о твоем приезде я, наверное, не сразу бы признал в тебе своего крестника. — Ты мне немного льстишь. За собой я заметил, что не хочу встречаться взглядом с Габриэлем. Видимо я боялся увидеть в глубине его зеленых глаз ответы на вопросы, которые меня разочаруют. Я боялся, что стою и разговариваю с убийцей моего кровного отца. Мне намекнули на это в Тырговиште, да и я сам давно думал, что это лишь вопрос времени, когда Габриэль воспротивится отцу и выступит против него. Но доподлинно мне ничего неизвестно, так что я не имею права судить и обвинять его. Однако я все равно доберусь до истины и узнаю, кто вонзил меч в моего родителя! — Я зашел проведать тебя, но ты видимо начинаешь службу. Думаю, мы сможем поговорить в следующий раз. — Нет-нет, я начинаю служить здесь лишь с завтрашнего дня. Так что сейчас я совершенно свободен. — Надеюсь, ты не против прогулки по окрестностям? — он вопросительно приподнял бровь. — Конечно, нет. Тем более, нам есть что вспомнить и о чем поговорить, — мы оба направились к дверям. — Господь Бог определил наши судьбы именно так. Я лично доволен тем, кем стал, а ты Габриэль? — Могло быть и лучше, — пробурчал он и открыл двери часовни. Выйдя на улицу, я чуть прищурился. Солнце светило ярко. Было очень жарко, и я начал жалеть, что вышел из прохладной часовни. — Понимаю. Но, думаю, при отце было служить тяжелее, — я заметил, что Габриэль поджал губы, — У него были гораздо более высокие требования к подданным, нежели у деда, — мы стали спускаться с холма по тропинке. — Твоя правда, — коротко ответил он. — Я и брат не подходили под выдуманные им параметры. Помню, он всегда считал меня и Мирчу маменькиными сынками и ставил в пример Михню. Если быть до конца откровенным, мы всегда чувствовали, что старший брат любимчик у отца. — Оно и понятно, — Габриэль чуть запнулся и вновь заговорил, — Михня был первенцем. — Да вдобавок рожденный любимой женщиной…. Не думай только, что я ненавидел своего старшего брата. Я очень его ценил и уважал. Несмотря на то, что Михня чрезмерно походил на отца, в отличие от него он был уравновешен и спокоен. Он был очень хорошим человеком и немало заботился о нас с Мирчей, несмотря на то, что у нас были разные матери. — Михня был достойным мужчиной. И погиб достойно. — Как герой. Погиб за то, во что верил. Верил в то, во что верил и отец. День, когда стало известно о гибели брата, я помню очень отчетливо, шел сильный дождь. Мама сказала тогда, что сама природа оплакивает эту утрату. Все мы были убиты горем, но то, что происходило с отцом, трудно передать словами. — Я помню. Мы тогда боялись, что он сделает что-то с собой. Ведь Влад видел в Михне свое протеже. Михня был отослан на битву, ибо отец был уверен, что сражение будет выиграно и его старший сын, громкой победой, укрепит свои позиции при Валашском дворе. Увы, воевода просчитался, и мой брат пал на поле брани. Узнав о смерти наследника престола, отец обвинил самого себя в гибели Михни и впал в депрессию. Он практически не притрагивался к еде, ни с кем не разговаривал и запирался в своих покоях. Отец, отдавшись во власть горя, за закрытыми дверьми кричал и рыдал, оплакивая любимого сына. Однажды, Габриэль выломал дверь его покоев и застиг отца без сознания. Мы здорово перепугались, подумав, что он отравился, но лекарь разъяснил, что князь попросту обессилил, ибо отказывался спать и нормально питаться. Многие решили, что кончина Михни сломала князя, однако оказалось, что эта потеря, сделала отца лишь сильнее и злее. — Это правда. В нас с Мирчей он был не уверен, скажем так. — Не могу не согласиться. Тем более, твой дальнейший поступок…. Он был очень разочарован им. — Ты сам прекрасно понимаешь, почему я так поступил. Да и он знал. Я не оправдал его надежд, а Мирча и вовсе не успел что-либо сделать. Думаю, в последнее время отец видел свое продолжение в маленьком Александре. Я не ошибаюсь? — У него были большие планы на мальчика. — Я бы хотел его увидеть. И сестренку тоже. Ты мне позволишь? Ты ведь опекаешь их, — наверное, в моих словах прозвучало осуждение, и поэтому Габриэль очень нервно отозвался: — Да. Да, разумеется. Когда пожелаешь. — Я не буду тревожить вас сегодня, тем более, мне нужно еще осмотреть свое жилище. — Ты будешь жить в замке Валерия? — Нет. Дедушка хотел, чтобы было так. Я предпочитаю жить рядом с часовней. В доме есть все необходимое для жизни. Излишеств мне не нужно. Да и так я могу больше присматривать за храмом. — Так, когда нам ждать твоего визита? — Завтра вечером, я думаю. И… — Габриэль! — Стефан? К нам со всех ног бежал молодой парень. Он был высок, худощав, но при этом жилист. Светлые волосы его были растрепаны, а в больших карих глазах виднелся страх. Остановившись перед нами, он на одном дыхании проговорил: — Санду Стана обнаружили мертвым. Он убит так же, как и все те несчастные. Раны на горле, крови нет! — он замотал головой. — Убит он в собственном доме! — Черт подери! — яростно воскликнул Габриэль. Я укоризненно глянул на него, и он быстро пробурчал слова извинения, — Простите, святой отец. Стефан, когда его обнаружили? — Только что! Жена его нашла. Анастасия. Выскочила из дому, истошно крича от ужаса. Сказала, что пришла с утра проведать его, а он… — Извини, Аврамий, мне нужно удалиться, но мы еще успеем поговорить. — Что происходит здесь? — Неслыханные по жестокости убийства. Мы не знаем, зверь это или человек. На его счету уже много жертв, — он побежал вслед за Стефаном, крикнув мне на прощание: — Будь осторожен и береги себя! — Да поможет нам Господь, — перекрестился я и возвел руки к небу. *** Я сидел за столом и читал библию. Я знаю ее буквально наизусть, но раз за разом перечитываю, ибо с каждым новым прочтением этой священной книги я нахожу в ней что-то такое, чего не замечал, или не понимал ранее. Единственное, что я перечитываю с трудом это Откровение Иоанна Богослова. В нем описывается второе пришествие Спасителя, и почему-то при прочтении отрывка у меня возникает неприятный осадок в душе. Может быть, я еще слишком молод, чтобы понять правильный смысл слов написанных здесь? Не знаю. Я сел за очередное изучение библии, когда на улице только смеркалось, а оторвал взгляд от книги, когда было уже за полночь. Устало потерев глаза и широко зевнув, я решил готовиться ко сну. Я подошел к иконе, перекрестился и произнес молитву: — Господи Боже наш, еже согреших во дни сем словом, делом и помышлением, яко Благ и Человеколюбец прости ми. Мирен сон и безмятежен даруй ми. Ангела Твоего хранителя посли, покрывающа и соблюдающа мя от всякаго зла, яко Ты еси хранитель душам и телесем нашим, и Тебе славу возсылаем, Отцу и Сыну и Святому Духу, ныне и присно и во веки веков. Аминь, — вновь перекрестившись, я поцеловал икону. Переодевшись в ночную рубаху, я лег в кровать и закрыл глаза. Внезапно распахнулось окно. Вначале я не стал обращать на него внимание, но прохладный воздух пробрался под одеяло, и я решил не лениться и закрыть створки. Подойдя к окну, я увидел идущие по тропинке две фигуры: мужскую и женскую. Парочка шушукалась и о чем-то яро спорила, это было понятно по раздраженным жестам, которыми они друг друга одаривали. Неожиданно мужчина остановился. Он будто бы почувствовал, что я наблюдаю за ним. Мужчина стремительно повернулся в мою сторону. Его лицо было настолько бледным, что буквально сияло в темноте, и я мог хорошо рассмотреть его. Лицо было не просто знакомым, я его слишком хорошо знал: — Отец?! — слово непроизвольно слетело с моих губ. Я смог разглядеть удивление отца, прежде чем сильный порыв ветра, заставил меня отшатнуться. Окно само по себе захлопнулось. Спутавшиеся из-за ветра волосы, мешали мне видеть. Приведя их в порядок, я вновь прильнул к стеклу. Распахнув окно, я выглянул на улицу. Никого. Тяжело дыша, я отошел назад к кровати и опустился на нее. Сон как рукой сняло. Был ли это отец на самом деле? Или же это проделки лукавого? Ох… — Надо помолиться, — сказал я самому себе, встал на ноги и принялся за дело.