Девять месяцев.

Глава 3.

      — Таня! — предупреждающе выдохнула Соня, протягивая руку, но ее пальцы зачерпнули пустоту. Я никогда не ощущала в себе такой клокочущей злобы, поднимающейся из самых глубин сердца. Я всегда могла совладать с собой, могла сорваться – накричать. Но не могла представить, что я способна на всеуничтожающую слепую ярость. Он даже не сопротивлялся. Я вцепилась в ворот его кофты, со всей силы впечатала спиной в стену. Послышался скрип дерева, девочки закричали, но ненависть застлала мне глаза и уши. А, наверное, еще и мозг, потому что я не отдавала себе отчета в том, какой силы удары наношу. Просто стискивала зубы, а рука сама размахивалась и ударяла… размахивалась и ударяла…все костяшки и пальцы уже были в крови, а я все била, била, била…       — ТАНЯ, ПРЕКРАТИ! — взревела Жанна, заключая меня в свои каменные объятия и оттаскивая от Глеба. Я закрыла руками лицо, размазывая кровь и слезы, сотрясаясь в позорных рыданиях. Все, что я увидела и узнала за какие-то полчаса – все выплескивалось сейчас в истерике, которой позавидовала бы и Зализина. Когда я обрела способность ориентироваться в реальности и соображать, на улице уже стемнело, комната теперь казалось уютной в свете небольшой настенной лампы. Меня все так же сжимали руки Аббатиковой, а сама она привалилась к стене, обращая разбитое в кровь лицо в сторону окна. «Сообщающиеся сосуды», — вспомнила я, поднимая в памяти полет над Тибидохсом, когда три мага вокруг меня образовали единое целое, и рана Глеба тотчас стала раной всех троих. Вина и стыд захлестнули меня. Сорвавшись на Глебе, я причинила боль Жанне и Лене… Взгляд мой метнулся в сторону сестры в надежде опровергнуть предположение. Нет, Соня не была с ними в одной связке, она, если можно так выразиться, невредимая, по-прежнему полулежала на диване. На полу возле нее с совершенно отрешенным взглядом сидел Бейбарсов. Нет, ни вины, ни боли в этих глазах не было. Но было нечто куда более странное – сосущая пустота, словно бы из него, а не из хрупкой слабой Сони выкачивали силы и жизнь.       — Прости меня, — всхрипом прочистив горло, сипло промолвила я, ощущая, как в первую секунду бдительно дернулась Аббатикова.       — На все воля судьбы, — философски заметила Лена, вплывая в помещение с какой-то чашкой в руках. Чашка ароматно дымилась и пахла чем-то съестным.       — Воля судьбы и согласие Сони, — не преминула уточнить Аббатикова, наконец, отпустив меня. Я хотела было исторгнуть возмущенную тираду, но меня опередили.       — Сейчас не время спорить, кто виноват, — примирительно проговорила Свеколт, ставя чашку на стол и подсаживаясь к Соне с ложкой в руке. — Можно уже переходить к следующей стадии – «Что делать?»       — У нас есть выбор? — вяло поинтересовалась я.       — Тань, — отложив ложку, смерила меня самым что ни на есть свеколтовским взглядом Лена. — На пару слов, — взор быстро метнулся к двери. Я нахмурилась, но кивнула и прошествовала в коридор. Соня что-то беспокойно зашелестела вслед, но некромагиня забормотала, успокаивая ее.       — Мы просто поговорим. Я ничего не буду делать. Просто поговорим, — точно маленькому ребенку, внушала она ей. — А потом я дам тебе поесть. Она так изменилась за это время. Что ни говори, а обстоятельства могут повлиять на любого человека. Всегда бойкая и решительная, как я, она теперь стала судить мягче и более спокойно. Исчез куда-то подростковый максимализм и категоричность, пришли необыкновенная доброта и смирение. Я не понимала, повзрослела ли она так стремительно или же, наоборот, вернулась в безмятежную детскость, полную наивности и надежд. Она лежала сейчас рядом со мной, упираясь худыми ногами в мой бок, трогательно-беспомощная моя сестрёнка, держа руку на значительно выступающем животе, словно благодаря его за подаренный короткий покой.

***

На неком подобии кухни, как оказалось, все-таки можно было готовить. Лена опустила чайник на газовую плиту и, развернувшись, облокотилась на тумбочку.       — Она спасла тебя, — решительно, сходу сказала она звенящим голосом. Только сейчас осознав, как я устала с дороги и после всего, что тут произошло, я села за держащийся на добром слове стол, не без опаски проверяя, прочен ли деревянный стул, небрежно придвинутый к нему.       — Как? — не особо оригинальничая, поинтересовалась я у некромагини. Лена тяжело вздохнула и посмотрела сперва в окно, а потом на меня. Кажется, мне предстояло выслушать нечто серьезное.       — То зелье, — избегая прямого взгляда, начала она. — Предназначалось тебе.       — Какое, к Чумихе, зелье? — непонимающе вскинула брови я.       — Сложное. Уникальное по своему составу, — окончательно перейдя на полушепот, заговорила Лена, присев за стол напротив меня и сцепив руки в замок на столе. — Мы создали его с третьей попытки и только один раз. Из чего оно состоит, лучше даже не спрашивай. Факт в том, что оно… как бы помягче сказать… генерирует плод в теле. Я не находила ни единого слова. То, что говорила Свеколт, было до такой степени дико, что я практически не верила в это.       — Физически это невозможно, — увлеченно продолжала Ленка, забывая походу об истинном течении дел. В эту минуту ее, кажется, восхищал этот жуткий эксперимент с научной точки зрения. — Некромаги не могут иметь детей, это известный факт, это истина, и никто ни разу ее не опровергал.       — До того момента, как вы засунули в мою сестру этого выродка? — не скрывая омерзения, жестко бросила я. Лена проигнорировала мой выпад. Ей было важно рассказать.       — В зелье очень важным ингредиентом является кровь некромага. Мы чуть ли не всю из Глеба выкачали, пытаясь добиться нужного результата. Но вот оно готово, и он одержим идеей дать его тебе… Шантажирует Соню, накладывая на нее проклятие и угрожая смертью. Волей-неволей ей пришлось бы тебе его дать. Она упрямилась, хотя Глеб наврал ей, что это всего лишь безобидный эликсир правды… Но она сделала это. Глеб снял проклятие, как и обещал, но он не знал, что она сама выпила зелье… — тон Свеколт стал виноватым, почти жалобным. — Никто не знал… Она встала на твое место по собственной воле, поэтому мы и говорим тут о выборе. Я потеряла способность говорить и даже размышлять, сознание вновь стала заволакивать пелена смешанных чувств. Безграничное уважение и благодарность к сестре, не давшей подвергнуть меня опасности, растерянность и… гнев. Чертов эгоистичный ублюдок! И эти две, чем лучше? Да, на их лицах буквально мерцает чувство пристыженности, и они хотя бы пытаются облегчить ее состояние, но они помогали Бейбарсову делать это чудовищное пойло, они не остановили и не отговорили его, они были готовы всунуть его в меня… Она покашливает, морщась, но не просыпается. Кашель звучит глухо и мощно, сотрясая изнутри исхудалое тельце и вырываясь наружу с грудным хрипом. Я подаюсь вперед, готовясь, если что, вытереть выступающую на губах кровь, но на этот раз только кашель. Она еле заметно шевелится, двигая неповоротливый корпус буквально на пару сантиметров, и переворачивает голову с одной щеки на другую. С лица уходит короткая гримаса боли.

***

С тех пор я не знала покоя. Некромаги убедили меня в том, что пытаться сейчас что-то предотвратить уже невозможно, потому что плод, поселившийся в ее чреве, связан с ней неразрывно. И нет никаких шансов вытащить его, не повредив тело сестры. Нужно ждать, пока он выйдет сам, в естесственных родах, как ему положено. Противостоять ребятам-вуду я явно не могла. Даже самая яркая искра для них не страшнее тычка зубочисткой, особенно сейчас, когда на дворе сумерки. Ту ночь я провела в хижине, открывая для себя все новые факты страшной истории, которая порой казалась нереальной из-за своих масштабов. Некромагам было решительно плевать на жизнь моей сестры. Даже Лену, которая, казалось бы, хлопотала вокруг Сони, помогала ей и сопровождала всюду, даже в туалет, скорее интересовал исключительно ход процесса и его результат. Состояние «подопытной» не вызывало у нее радости только потому, что противоречило ее теории о создании живорожденного некромага, а отнюдь не из-за того, что человек мучается. Аббатикова — так даже не пыталась прикрыться заботой о Соне. В каждом ее поступке, жесте, слове – беспокойство только о маленьком выродке. «Держись за что-нибудь, не упади, повредишь ребёнка»; «Не переживай, тебе вредно волноваться, может сказаться на малыше»; «Поешь, тебе нужны силы, а то не сможешь родить». Глеб был сам не свой. Я совершенно не понимала его. Вроде бы он и чувствовал какую-то вину за то, что Соня страдает, но одновременно спокойно относился к тому, что она не выживет. Он не предпринимал никаких попыток, не искал путей. Он даже почти не разговаривал с ней — об этом мне полушепотом сообщила Лена, когда мы на кухне готовили поздний ужин.       — Он же позвал меня… — робко перебила я, надеясь, что ему не совсем все равно.       — Он позвал тебя не за помощью, — отведя взгляд, вздохнула некромагиня. — Он позвал тебя, чтобы ты с ней попрощалась. Наутро я улетела прежде, чем Соня проснулась. Не хотелось видеть ее прощального взгляда, ее виновато-несчастных глаз и думать о том, что сказать ей, чем ободрить. Насчет того, что сообщить в Тибидохсе, я даже не думала. Да и был ли в этом смысл? Преподаватели, в глаза которым я даже смотреть теперь не хотела, наверняка знали о происходящем, а ученики – к чему им это? На будущее? «Не пейте из рук некромага – беременны чудовищем станете»? Абсурд. Вся эта ситуация – сплошной абсурд. И дикость. Даже не помню, как я отмазалась от назойливых вопросов Ваньки и Ягуна. Кажется, соврала что-то о нашей ссоре с сестрой и ее желании пожить одной на Лысой Горе. Поверили они явно не с первого раза, и не уверена, что тогда поверили вообще, но голова была занята отнюдь не их реакцией. Надвигались экзамены, а конспекты плыли перед глазами. Мыслями я была очень далеко, где-то там, в чаще, в сырой землянке, где медленно мучился мой единственный родной человек. Со следующим ударом маятника она проснулась, неохотно разлепив красноватые от усталости и перенапряжения глаза, а вместе с ней проснулись и все мы. Первым делом требует еды – и вздохи облегчения срываются с наших губ. Когда она хочет есть – это значит, что наступает временное улучшение. Маленький мутант в ее теле берет перерыв, переставая ее терзать, и разрешает немного подкрепиться. Чуть ли не толкаясь боками, мы бежим на кухню, чтобы с небывалым энтузиазмом сварить каши. Этот вечер обещает быть спокойным.