Девять месяцев.

Глава 4.

Я вновь издала почти отчаянный стон, бесполезно пытаясь сконцентрироваться на буквах, прыгающих перед глазами. В бессильной злобе я оттолкнула от себя книгу, которую мне дал Ванька, чтобы я хоть немного отвлеклась от липкой паутины мыслей. С того момента, как я узнала о положении дел, прошло чуть меньше четырех месяцев. Минули экзамены, сданные не без труда и не без приключений, словно в тумане пролетело вручение дипломов об окончании Тибидохса, промелькали лица, поздравления, улыбки. Лето не окрасилось в привычные за пять лет яркие краски непринужденности и безграничной свободы — оно прошло в томительных мыслях, почти в полном уединении, хотя я буквально ощущала, как тут, взаперти и в одиночестве, развивается медленно мое окончательное безумие. Некромаги, прикрываясь беспокойством о состоянии Сони, запрещали мне навещать ее, присылая купидонов, размахивающих угрожающими темными конвертами и швыряющих их в мое окно с такой поспешностью, будто бы сама бумага несла опасность. Пару раз я пыталась вновь сунуться в лес — туда, где стоял их, с позволения выразиться, дом — но вернулась ни с чем. Хижина исчезла с того места столь же бесследно, как если бы ее там никогда и не было. А жизнь с тех пор превратилась в череду совершенно одинаковых дней, среди которых единственным ярким пятном выделился лишь один — день выпускного вечера, в последний раз собирающий под сводами Зала Двух Стихий весь состав нашего курса. Во-первых, такой безумной феерии красок в убранстве я не видела за все годы обучения. Ни на Новый Год, ни на некоторые другие крупные праздники не украшался так сероватый в своих тонах Зал Двух Стихий, пять лет назад объединивший всех нас, маленьких и напуганных неизвестностью. Все мелькало в глазах невообразимо ярко и пестро, студенты, а, точнее, выпускники, наряженные и радостные, сновали туда-сюда: я то и дело натыкалась на кого-нибудь, получая в ухо беглое торопливое «Извиняюсь». Многих здесь я едва-едва могла узнать. Невообразимо повзрослевшие, бывшие сокурсники казались мне еще более солидными и незнакомыми, чем было на самом деле. Даже воплощение детскости —Дуся Пупсикова, ненавязчиво крутящаяся возле столов для праздничного обеда, уже не выглядела такой наивной пухлой дурочкой, какой всегда была в моей памяти. Ягун и Ванька окликнули меня, явно уже не в первый раз, и усиленно замахали, едва я подняла рассеянный взгляд на них. Валялкин, которому до смешного не шел официальный стиль в одежде, и Ягун, выглядевший крайне представительно в темном, чуть поблескивающем костюме — даже они, бесконечно близкие, вряд ли могли поднять мне сейчас настроение. Я попыталась ободряюще улыбнуться друзьям, но вышла какая-то кривая усмешка, а взгляд и вовсе блуждал где-то в пространстве, сквозь всех присутствующих. Во-вторых, на празднество, удивив всех присутствующих, явилась троица некромагов. Я напряглась так, что даже Ягун с Ванькой благоразумно заткнулись, не рискуя меня трогать. Но не само их присутствие так меня поразило, в отличие от того, с какой непринужденностью они находились в Зале, не замечая никого – и меня в том числе. Если бы не интуитивно ощущаемая мной необходимость держать язык за зубами насчет эксперимента, я немедля накинулась бы на них с вопросами и претензиями. Моих же недвусмысленных, буквально-таки кричащих взглядов ни один из них якобы не видел. «Что же Соня?» — мучительно-непонимающе металась во мне тягучая, давящая неизвестность. Выходцы с темного отделения, из тех, что посмелее, мигом облепили новоявившихся, засыпав тех вопросами: где были все это время, почему исчезли так же резко, как и появились, отчего не сдавали экзамены вместе со всеми? — но в ответ могли довольствоваться лишь прямыми безмолвными взглядами — настолько отчужденными, что, казалось, троица вуду пребывает в своем отдельном мире, напрочь расслоенным с реальностью. «Может, у них ничего не получилось? Может, Соня умерла?» — панически заколотилось в голове, едва я наткнулась на эти отрешенные взоры. Глаза непроизвольно защипало, и я, не в силах больше сдерживать себя, метнулась вперед, к ним, вцепившись пальцами в Жанну, буквально повиснув на ней.       — Что с ней? — надсадным, охрипшим от немого ужаса голосом, выдавила я тихо — и пусть остальные гадают, что за сцена тут сейчас разворачивается. Аббатикова, вопреки моим опасениям, совершенно осознанно и разумно посмотрела на меня, поджав губы — не то с недовольством, не то с долей презрения.       — Успокойся, — процедила Жанна, чуть встряхивая симпатично завитыми медными кудрями. — С ней все в порядке.       — Почему вы ее прячете?       — Глеб, — оттолкнув меня, некромагиня с плохо скрываемой неприязнью подозвала стоящего тут же, неподалеку, Бейбарсова. Он возник рядом в секунду, словно верно метнувшаяся за хозяином тень. Только сейчас, приглядевшись, я смогла заметить, насколько ужасен вид у некромагов, прибывших на празднество. Неудивительно, что кто-то сторонился их опасливо, а кто-то, наоборот, из кожи вон лез от любопытства: столь разительных изменений от них не ожидал никто. У всех троих под глазами — мрачные разводы, скулы почти четко очерчены, кожа дико побледневшая — как если бы они выкарабкивались из тяжелой формы гриппа. Множество мыслей пронзили мое сознание в тот момент, но среди них упорно колотилась одна особенно четкая.       — Где Соня? Глеб поморщился так, словно ожидал от меня других вопросов, но, тем не менее, соизволил ответить каким-то незнакомым, низким и тихим голосом:       — В безопасности. Ах, спасибо, мне теперь гораздо легче. Самый идиотский ответ, который только можно было придумать. Я собралась обрушить на него безграничный поток возмущений и еще пару тонн вопросов, но неожиданно осознала, что мне просто нечего спросить. Точнее, нечего спросить так, чтобы получить на это внятный и четкий ответ. Если буду интересоваться состоянием сестры — наверняка, вновь будут туманные намеки и увиливания от прямого признания, если спрошу, где они прячутся — опять же, не буду удостоена адекватной реакцией. А все остальное мне было попросту безразлично — точно какой-то рычажок, включенный всю мою сознательную жизнь, потянули вниз, погасив софиты заинтересованности, освещающие доселе множество областей.       — Зачем вы пришли? — уже как-то устало, почти вяло спросила я — просто, чтобы избежать дурацкой паузы. Бейбарсов ничуть не изменился в лице. С таким же выражением почти абсолютной отрешенности и равнодушия он поглядел на меня сверху вниз, и только одна его бровь едва заметно изогнулась в каком-то снисходительном жесте.       — За тобой, — не утруждаясь излишней патетикой, обронил он. Я вновь замолчала — на этот раз от удивления. Я ожидала чего угодно, но только не того, что некромаги сами явятся и поведут под белы руки. Куда более в их стиле было прислать мне в коробочке труп какого-нибудь ворона с зажатым в застывшем клювике коротким посланием. И, конечно же, как всегда, мои планы их совершенно не волновали. Вот тут я уже узнала знакомые повадки этих эгоцентристов, для которых существовали только их цели и только их методы достижения. Желания, стремления и убеждения других людей их тревожили не больше, чем змею тревожили бы подробности биографии кролика, повстречавшегося ей на пути. «Куда?» «Зачем?» «Надолго ли?» — уже явно не входило в рамки моей компетенции, и в который раз я поняла, что не имею другого выбора, как просто покориться этой мистической ватаге и позволить им волочить себя, куда вздумается.       — Неплохо бы поторопиться, — словно невзначай бросила Лена, еще мгновение назад беседовавшая о чем-то с Шурасиком вполголоса. Я не без любопытства глянула на умника всея Тибидохса — неужели она рассказала ему правду? Но нет, на слишком серьезном лице ни грамма удивления, лишь какое-то сдержанное сожаление — скорее всего, Свеколт предупредила его о грядущей разлуке. Во имя Древнира, мы, что, в смертельный поход отправляемся? Толпа зашевелилась, пропуская нас — теперь уже четыре уверенные фигурки рассекали Зал по направлению к выходу. В тот момент, признаюсь, я совершенно не думала о каких-то там последствиях, о том, что я делаю и куда иду, не думала, что, быть может, покидаю Тибидохс навсегда. Казалось, что ничто никогда не сможет стать мне роднее школы, чьи стены приняли меня много лет назад – забитую и одинокую Гроттершу; роднее места, где — не побоюсь громкого заявления — прошла моя жизнь. Тибидохс был для меня чем-то особенным, что принято, вероятно, называть домом, который не хочется покидать. И только лишь потом — чуть позже, чем в тот момент, я удивительно резко осознала, что готова была отправиться в тьмутаракань, в неизвестность, да едва ли не в Тартар — лишь бы иметь возможность увидеть сестру — на минуту, на короткое мгновение поймать взгляд усталых нефритовых глаз, исторгнуть из груди болезненный вздох и улыбнуться умиротворенно. Потому что нет на свете места роднее, чем рядом с близким тебе человеком. Мои высокие духовные раздумья, однако, укрылись от лучших друзей, потому что на нашем пути совершенно неожиданно выросли две фигуры.       — Куда вы ее тащите? — мигом ощетинившись при виде Бейбарсова, вскинулся Ванька, угрожающе сверкая светлыми глазами. Глеб устало, даже как-то лениво поморщился, не утруждая себя тем, чтобы оттолкнуть назойливого мага, и потер переносицу.       — По-моему, ее никто никуда не тащит, — логично подметил Бейбарсов, кинув на меня быстрый взгляд, и нарочито медленно обернулся к озлобленному собеседнику. — Да не изменяет мне зрение, она идет сама. Трудно было поспорить с тем, что все три некромага действительно держались от меня на достаточно почтительном расстоянии. Но разве Валялкина успокоишь?       — Что вы вообще о себе думаете? Пропали черт знает куда, теперь являетесь на выпускной и спокойно так уводите Таню. Не много ли на себя берете? — кипятился маечник. Ему что-то ответили, но я уже не вслушивалась, да и не хотелось концентрироваться на междоусобных лаяниях — все, кроме одного, вдруг стало таким неважным.       — Я иду с ними сама, — прерывая разгорающуюся ссору, проговорила я каким-то глухим, чужим совершенно голосом и вскинула взгляд на непонимающего, растерянного Ваньку. — Прости, так надо. Валялкин, казалось, просто опешил, но как-то неожиданно непривычно справился со своими эмоциями и посмотрел на меня в ответ, заставляя серьезно испугаться: взгляд этот был какой-то неистовый, отчаянный… безумный.       — Пять лет, — уравняв поток явственно бушующих чувств, выговорил он, с заметным трудом сдерживая гнев вперемешку с... усмешкой? — Пять лет мы рядом с тобой. А теперь просто «так надо»? Вокруг нас уже собирались любопытные, пока предпочитая деликатно пастись якобы не слишком близко к эпицентру назревающего скандала. Я могла, я более чем хотела сорваться, выкрикнуть что-нибудь в свою защиту, объяснить ему, поделиться… Но с губ не сорвалось ни единого слова. Бывают ситуации, когда единственный выход — это молчать, а не выдумывать что-то, ссылаясь на мифические оправдания, и уж тем более не истерить аки неуравновешенная девица, перекрикивая голос разума.       — Нет, ты объясни, я, может, пойму… — продолжал задыхаться от возмущения Валялкин, тщетно удерживая в себе настоящую бурю смешанных эмоций. — Почему мне нельзя избегать магспирантуры, почему Ягуну нельзя смотреть на жизнь мало-мальски незрелым взглядом, а ты по первому зову ребят-вуду готова простить себе все существующие ограничения, принципы, перечеркнуть все, за что сама так яростно сражаешься? Теперь я видела не только его искаженное гримасой отчаяния лицо. На меня с немым укором смотрел и стоящий тут же, напротив, Ягун — смотрел так, как не смотрел ни разу в жизни — чужеродно, холодно, непринимающе. Он не сказал ничего, но лучше бы на меня обрушился поток острот и обидных подколов, чем хотя бы один такой взгляд. Гробыня — с другой стороны от них, откуда-то сбоку, глядит вроде и без злобы, но с тем же недоумением. Напряжение, висящее между нами, можно ощутить рукой, и некромаги, стойко молчащие все это время, его лишь усиливают.       — Почему ты предаешь нас? — наконец, завершает Валялкин свою пламенную речь, срывая голос. Первым желанием моим было молча подтолкнуть некромагов и пройти дальше, мимо всех, оставляя их нянчиться и носиться с их же вопросами. Но сразу поняла, что это был бы поступок слишком непохожий на меня, слишком дикий и чужой — и, пусть времена изменились, но уходить по-английски я никогда бы не стала.       — Сейчас нет предательства, — этим же незнакомым голосом заговорила я негромко, что в повисшем затишье прозвучало очень резко и обрывисто. — Сейчас есть моя сестра, и есть все остальные. Суди меня или понимай, но ты оказываешься во второй группе. Любое последующее слово было бы просто бессмысленной демагогией и жалкой попыткой отмазать свои поступки, оправдать их — а я, честно говоря, и понять их еще не успела, не то, что объяснять. Поэтому я все же двинулась вперед в сопровождении троих безмолвных фигур, минуя, как мне некогда казалось, самых близких и дорогих людей, оставляя их барахтаться в пучинах неизвестности. Признаюсь, я очень долго потом анализировала эту сцену, прокручивала ее в своем сознании, пыталась понять, что же именно произошло — но так и не нашла логического объяснения тому, почему никто не пошел за мной. Мы действительно прошли достаточно долгий и тернистый путь рука об руку; мы не раз думали о разлуке, но никогда не представляли ее, и тем более мучительно колотился в голове вопрос: почему они так просто меня отпустили?       — Подождите, — бросила я некромагам достаточно жестко прежде, чем мы покинули здание школы. Ни объяснений, ни уточнений озвучено не было. В каком-то забытье я пролетела несколько этажей и галерей, заперлась у себя в комнате, наскоро покидала в футляр с контрабасом несколько вещей и, перехватив поудобнее еще более отяжелевшую ношу, в последний раз закрыла дверь такой родной и привычной комнаты. По-хорошему, следовало бы пройтись не спеша по замку, поприкасаться к умиротворяющим своей прохладой стенам, повздыхать и поностальгировать — но все грандиозно-эпичные поступки отодвинулись на задний план, выпуская вперед четко сформированное желание — я совершенно определенно хотела увидеть еще кое-кого перед тем, как перешагну порог Тибидохса, направляясь в ту, другую сторону.