Девять месяцев.

Глава 8 (часть 1).

Магфорд встречал меня множеством переливчатых огоньков из жилых комнат замка, несколькими мощными софитами над драконбольным полем и парой-тройкой боевых магов на пути, причем последние явно не собирались приветственно отсалютовать в честь моего прибытия. Когда на меня навели прицел сглаздамата, я послушно снизилась и назвала свое имя.       — Татьян Гроттер? — словно волной, прокатилось между магфицерами, которые не ограничились даже проверкой моего перстня и срочно вызвонили кого-то по зудильнику. Я смутно расслышала английскую брань и споры, а потом один из тех, кто с плотоядством бывалого людоеда сверлил меня недобрым взглядом, вдруг разлюбезничался и даже сопроводил меня до комнаты, где располагался директор русской школы.       — Мы есть очень глэд ту видеть ю, мисс Гроттер, — с подозрительным дружелюбием расшаркался магфицер и оставил меня у дверей — растерянную, прижимающую к себе контрабас (с которым настоящий военный джентльмен мне, кстати, так и не додумался помочь). Пожав плечами, я постучалась в дверь и приготовилась наскоро выдать речь с извинениями за поздний визит, но академик появился на пороге так стремительно, будто только и ожидал, пока я прибуду.       — Заходи, Таня, — пропустив меня внутрь и как-то опасливо пробежавшись взглядом по пустующему коридору, бодро выдал Сарданапал. Унылое помещение, отведенное директору, ни в какое сравнение не могло идти с кабинетом академика в Тибидохсе. Мрачные серые стены без единого украшения и картины навевали тоску, а окна были совсем маленькими, зарешеченными.       — Как в тюрьме, — невольно вырвалось у меня, и я заметила, как Черноморов едва различимо скривился, очевидно, вполне разделяя мои впечатления.       — Формально — это гостевое проживание со всеми удобствами. На деле же, я больше склоняюсь к твоему варианту... Мы выдержали небольшую паузу, в течение которой я приглядывалась к обстановке, зачем-то рассматривая все расставленные по полкам оживающие книги.       — Присядем, — наконец, обронил академик, и два массивных кресла по обе стороны стола призывно отодвинулись, дожидаясь, пока мы опустимся на мягкую бархатную обивку. — Я понимаю, что ты устала с дороги, поэтому не буду докучать утомительными расспросами — хотя мне, безусловно, важно многое знать! — и просто обрисую складывающуюся ситуацию. Я бегло кивнула, с благодарностью поглядывая на Сарданапала. Серьезный сосредоточенный мужчина с нелепо смешными усами, постоянно извивающимися словно живые — он понимал так много, что мудрость его казалась неисчерпаемой. Можно было подумать, что он пережил каждую возможную ситуацию в жизни, проиграл каждый сценарий изнутри — ведь даже тогда, когда положение казалось безнадежным, академик находил способ выправить его, даже тогда, когда состояние близилось к безысходности — находил слова, необходимые именно в этот момент. Даже если для этого нужно было просто помолчать.       — Матч состоится ровно через две недели. Тренировки — ежедневно с десяти утра в общей команде, с перерывами на обед и ужин. Легионеры сборной живут отдельно от приглашенных гостей, поэтому не могу гарантировать, что ты сможешь каждый день видеться с ребятами... Кроме, разве что, Баб-Ягуна, поскольку его пригласили на матч в качестве запасного, и он мигом устроился на правах легионера. Навеянная было грусть тут же растворилась, едва я услышала о Ягуне. Больше всего меня пугала перспектива коротать все свободное время в одиночестве в доме для участников команды, избегая встречи с однокурсниками, перед которыми выкинула такой финт на выпускном. Интересно, как теперь будет относиться ко мне сам Ягун? Не станет ли сторониться, словно чужой? А Ванька? Он ведь наверняка здесь...       — ...приглашали тоже, — вывалившись из цепких объятий собственных мыслей, разобрала я слова академика. — Но мне пришлось изменить своему непреложному правилу и соврать, хотя...кхм... порой, ложь — это скорее тактическая необходимость, нежели акт преступления против совести. Ибо эта самая совесть никогда не простит мне жертву в виде собственных учеников.       — Значит, меня не будут спрашивать, где они и что с ними? — еще раз благодарно посмотрев на директора, уточнила я и получила короткий кивок в ответ.       — Ученикам... то есть, выпускникам... я бы тоже не стал рассказывать. По крайней мере, пока мы находимся в Магфорде. Здесь крайне небезопасно щеголять тайнами. Главное — сохраняй спокойствие и не показывай, что тебе есть о чем волноваться. Шпион с плохой эмоциональной маскировкой заваливается еще на этапе допроса.       — Допроса? — я недоуменно вскинула брови, подозревая смутно проведенную академиком параллель.       — Ничего не могу гарантировать, — на удивление мягко отозвался глава Тибидохса. — В любом случае, хотя бы притворись, что все хорошо. Если поинтересуются, то смело сваливай все на мандраж перед важным событием.       — Матчем?       — Кхм... да. Матчем, — охотно подтвердил Сарданапал, однако поспешно отвел взгляд. Очевидно, он имел в виду совершенно другую причину моих волнений — ее истинную причину. Снова повисла короткая пауза. — Ну, и напоследок, прежде чем ты пойдешь отдыхать и обустраиваться... Просто скажи, как там у вас дела? — вдруг порывисто спросил Черноморов. Я понимающе улыбнулась краем губ — ненавязчиво, пытаясь сделать жест ободряющим. Я прекрасно понимала директора и его положение: Сарданапал всегда горой стоял за своих учеников; волновался, когда им угрожала малейшая опасность. Он для всех и каждого готов был стать наставником, советчиком, опекуном — и для многих стал. Но даже у опекуна не всегда есть возможность быть посвященным в мельчайшие подробности проблемы — как, например, в нашем случае. И в глазах академика читался, если не страх, то неподдельное волнение за детей. За едва-едва выбравшихся из-под его крыла детей.       — Все хорошо, — выдохнула я первую глупую простую фразу, пришедшую на ум. — Соне настолько лучше, что она уже активно нападает на некромага.       — А это показатель? — грустно улыбнулся академик.       — Еще какой, — заверила его я. — Когда Соня дерется — это явный признак улучшения самочувствия.       — Знаешь, когда я понял, что вы с сестрой единое целое? — вдруг спросил Сарданапал и, заметив мое непонимающе вытянувшееся лицо, добавил: — По правде говоря, дети одного и того же мага редко бывают друг на друга похожи, даже если растут вместе. Все эти истории про доброго и злого братьев-волшебников и завистливых сестричек-ведьм отнюдь не из бурных фантазий сказателей высосаны — в мире за все времена полно печальных примеров. Странное наблюдение, но подавляющее большинство магов, создающих семьи, останавливаются на одном ребенке. Есть, конечно, исключения, но статистика говорит о том, что... — мельком взглянув на меня, академик осекся, поймавшись, очевидно, на мысли об излишней демагогии, что его порой увлекала. — В общем, когда я узнал, что у Леопольда есть вторая дочь, я не то чтобы сильно обрадовался... я был почти уверен, что девочка будет темной, замкнутой волшебницей, как это часто бывает с...кхе-м... внебрачными детьми известных магов. И — стыд мне! — довольно нелюбезно позволил себе приветствовать ее в Тибидохсе в первый раз. Я, замерев, слушала, забыв об усталости. Никто никогда не рассказывал мне подробностей первого прибытия Сони в Тибидохс — моя история знакомства с ней начиналась с того момента, как она переступила порог аудитории второкурсников.       — Та встреча у меня в памяти отложилась надолго. Как сегодня помню — стоит в моем кабинете девчушка, совсем маленькая и нахохленная, на воробья похожа. Тоненькие хвосты в разные стороны, руками почти вцепилась в свою игрушку из дома, вся сжалась. А я вещаю себе с наставительным видом — дескать, ради твоего же блага отправляем сразу на второй курс, надеемся, что не посрамишь имена родителей и достойно подтянешься... Думаю, что вот-вот сейчас задерет нос, начнет задаваться, как многие росшие среди волшебников… А она отнимает ото рта игрушку и тихо так спрашивает, можно ли напоить финиста, а то он сейчас иссохнется от жажды. Оборачиваюсь — и вправду, птиц в клетке почему-то остался без воды. Еще живой, но уже вялый. В ту минуту особенно резко пришло осознание того, что даже из множества привычных и, казалось бы, неоспоримых правил существуют удивительные, редкие исключения. Их не понимают и не принимают, потому что закрываются в рамках привычного и дальше этих рамок видеть не желают. А ведь там, за рамками — мир куда многограннее... Кусая губы, я внимала каждому слову академика. Бурные события последних месяцев напрочь вытеснили малейшие воспоминания о самом, наверное, важном — о первом времени, проведенном в Тибидохсе. Порой просто необходимо сделать скачок в памяти глубоко назад — когда настоящее не греет душу, нужно вытащить издалека нечто такое, что подарит тепло здесь и сейчас.       — Склероз — не лучший спутник долгожителя, но и на него есть управа, — неожиданно добрались до меня очередные слова Сарданапала, и я увидела, как он выуживает из воздуха внезапно проявившуюся книжицу — вряд ли фолиант объемом с хорошую энциклопедию можно назвать записной книжкой, но я разобрала, что заполняют ее строчки, написанные от руки. Подняв ладонь над книжкой, академик подождал, пока нужная страница откроется, а затем крайне бережно повернул ее текстом ко мне.       — "Оторвите половину от моего сердца — вот вам и будет моя любовь к ней", — дрогнувшим голосом прочитала я вслух высветившуюся строчку, даже не пытаясь унять дрожь в руках, и подняла растерянный взгляд на Черноморова. Ночная лампа, витающая в воздухе, бросала отсветы на лицо академика, и я вдруг заметила, как необычно поблескивают его глаза, но не решалась сказать, была ли то игра бликов, или же реакция на вихрь поднявшихся воспоминаний. Мой вопрос он понял прежде, чем я его озвучила.       — С тех пор, как я изменил свое отношение к Софии, наши разговоры хоть и не стали более частыми, но я точно начал их ценить. Полезно, знаешь ли, послушать младшее поколение… Встречаются люди с довольно… хм… занятными взглядами… — загадочно пояснил академик. — В один из таких разговоров, где-то года два назад, я услышал эту фразу и просто не смог…э-мюэ… не сохранить ее в своей скромной коллекции. Удивительный, лично для меня, случай настолько искренней привязанности… Я невпопад кивнула, почти не слыша последних фраз Сарданапала. Для меня эти слова Сони значили гораздо больше, чем для тронутого сестринскими чувствами главы Тибидохса. Это был наш с ней символ, код, тайна — разделенное напополам сердце. По равной части каждой, а вместе — единое целое. Не знаю, подзеркаливал ли меня в тот момент Черноморов или же просто обладал поразительной проницательностью, но он поймал мой затуманенный взгляд и тепло улыбнулся, щелчком пальцев заставляя книжку исчезнуть.       — Полагаю, тебе стоило это увидеть, — миролюбиво проговорил академик. — И я рад, что смог посодействовать этому… Впрочем, теперь единственным моим советом будет отправляться отдыхать… Назавтра с утра тебя ждут на драконбольном поле. Я поблагодарила Сарданапала за разговор — поблагодарила искренне, потому что он пробудил в моей душе нечто, что мне сейчас действительно нужно было увидеть.       — Есть воспоминания, которые хранит не память, а сердце. — Уже у дверей меня нагнал голос пожизненно-посмертного главы Тибидохса, заставив остановиться. — И даже когда память упорно запрет их на затворках, сердце — настоящее, любящее сердце — всегда напомнит сознанию об их существовании. Я сглотнула. Слова вновь попали в самую точку, безошибочно угадывая мое настроение — но вот только к чему он это?       — «Дышать воспоминаниями»… — продолжал Сарданапал. — Слышала когда-нибудь такое выражение? Я, обернувшись, кивнула. К моему удивлению, маг поднялся с места и теперь неторопливо приближался ко мне, держа в руках что-то, играющее бликами в отсвете лампы.       — Сохранился у меня занятный экземпляр… Туман памяти, да не совру в формулировке… Применялся на допросах, когда нужно было добиться от обвиняемого признания, которое он не желал давать, но потом его вывели из методов, больно много погрешностей. Например, нужно, чтобы сам маг пожелал показать то или иное событие своей жизни… Хмм… Однако, весьма полезная вещица, если нужно поделиться чем-то очень сокровенным, пусть даже с самим собой… Но я, пожалуй, дам тебе две штуки… мало ли…— туманно, с долей лукавства обронил академик, улыбнувшись и протягивая мне емкости, наполненные густым искрящимся дымом. Больше он явно не собирался ничего говорить, да оно и не требовалось – я сама уже поняла, что мне сейчас необходимо.

***

      — Ты можешь объяснить, куда мы тащимся в полночь в незнакомом магфордском свинарнике с незаслуженно пришпиленным погонялом "Гостиница"? С твоей стороны было крайне неэтично вытаскивать меня из теплой постельки...       — Не придуривайся, ты не спал. Ты носился по этажу и пытался обменять автограф Пуппера на скидочный талон в магвазин драконбольной экипировки, — возмущенно парировала я.       — Может быть, это была разминка перед крепким здоровым детским сном! Мне нужно быть в форме перед предстоящим матчем и хорошенько вздуть зазнавшихся шишек драконбола. Пусть знают, что такое русская спортподготовка.       — Ты запасной, — невозмутимо отвечала я, пока мы поднимались на последний пролет невысокого здания — целый этаж, отведенный русским легионерам. Ягуна этот факт ничуть не смутил, хотя он поспешил тут же сменить тему, и из защиты перейти в нападение.       — И вообще, женщина, я тебя морально порицаю. Ты до сих пор так ничего и не объяснила про то исчезновение, — надуто процедил он. — Знаешь, как тогда Ванька взбесился?       — Представляю, — грустно кивнула я. До моей комнаты мы добрались, так никого и не встретив. Хотя, для того, чтобы вытащить Ягуна, мне пришлось с контрабасом наперевес тащиться до главного жилого корпуса, куда поселили основную массу приглашенных, и слоняться по этажу, разыскивая шебутного комментатора. По правде говоря, ужасно боялась наткнуться на Ваньку. Боялась его укоряющего взгляда, боялась расспросов — я была к ним сейчас не готова, хотя, рано или поздно, часть правды придется выдать. Нельзя сперва пропасть одной сестре в сомнительной компании трех черномагических отморозков, затем второй, болтаться с полгода незнамо где и оставить свое исчезновение незамеченным. Но только для Магщества отмазки одни, а для близких людей, которые о тебе волнуются — совсем другие. Нам, как легионерам, отвели отдельное здание — трехэтажный каменный дом крайне мрачного вида с окнами, выходящими на Магфордский сад. В сумерках оно выглядело почти устрашающе — как заброшенный особняк из фильмов ужасов. Впрочем, для видавших домишки обитателей Лысой Горы, это — просто райский уголок. Кроме нас с Ягуном, в том же здании были поселены другие приглашенные в сборную невидимок — оборотень, гандхарв и пламядышащий джинн с Востока. Игроки, однако, меня интересовали меньше всего — я, в любом случае, увижу их на поле — а вот своего неугомонного друга, всю дорогу рассказывавшего мне о легионерах и об идиотских тренировках по английской системе, я попросила зайти. Предмет разговора у меня имелся, но с верной формулировкой пока были проблемы.       — Неплохой номер тебе попался, — с толикой зависти протянул Баб-Ягун, когда в небольшой, но очень уютной комнате зажглись сразу все источники света — от люстры на потолке и до настенной лампочки в пустующем шкафу. Я бегло кивнула, попросила положить на кровать футляр с контрабасом, который всю обратную дорогу мужественно волок внук Ягге, и опустилась в стоящее тут же мягкое кресло. Усталость после перелета давала о себе знать, но я понимала, что если сейчас упущу момент — другой такой возможности может не быть.       — Послушай, Ягун, — перебив какую-то его очередную трель по поводу обстановки, решительно начала я. — ты же помнишь Соню? Идиотский вопрос — и это понятно по выражению его лица. Брови взметнулись вверх в недоуменном жесте, а в светлых глазах мелькнула тень чего-то трудноопределимого: не то затаенной боли, не то страха всколыхнуть нечто такое, что уже давно покрыто слоем пыли. «И даже когда память упорно запрет их на затворках, сердце — настоящее, любящее сердце — всегда напомнит сознанию об их существовании», – вспомнилась мне фраза, оброненная академиком, и я еще больше уверилась в правильности своей затеи.       — Ну, ясное дело... А что? — настороженно, с напряжением выдал он, и я на какое-то мгновение вновь стушевалась — что, если сейчас откажется?       — Понимаешь... Скоро произойдет что-то очень важное. Я это знаю. И это... это может перевернуть всю жизнь. Её, и мою тоже... Это долго и сложно объяснять. Но сейчас мне как никогда важно запомнить ее такой, какой еще помнишь ее ты, — запутанно, еле нашаривая слова, кое-как изъяснилась я, боясь ляпнуть лишнего. Я ожидала недоверчивых расспросов, недоумений, подозрений и даже предложения посетить палату дяди Зигмунда, а получила вдруг облегченный вздох из его груди, гулко раздавшийся в повисшей после моего "монолога" тишине.       — Я больше всего боялся, что ты сейчас скажешь что-то в духе "Придется тебе отныне сохранить ее лишь в своей памяти, ибо память эта навеки с нами, а вот душа ее уже в мире, где все, быть может, лучше", — с волнением, наскоро прикрытым средненькой шуткой и пафосно-чернушной фразочкой, проговорил он. — Это что, Разрази громус? — миролюбиво уточнил играющий комментатор. Я замотала головой.       — Нет. Еще хуже. Я просто не могу сказать. Действительно не могу, пока не могу... — быстро и виновато сказала я.       — Хорошо, допустим. Тогда хотя бы поясни, что ты имела ввиду своей последней фразой. Как ты хочешь запомнить то, что помню я? Зеркалить научилась?       — Тут дело даже не в мыслях... — вспоминая слова академика, нахмурилась я, нащупав в кармане две колбочки со светящимся дымом. Надо решиться. — В общем, у меня в кармане два Тумана Памяти. Из той же серии, что и розовый туман прошлых ошибок... Они вберут в себя твои воспоминания, а я смогу, вдохнув, их...хм... вроде как, испытать на себе. Увидеть.       — А ничего, что это личное? — еле переваривая полученную информацию, выдавил Ягун.       — Ты сам можешь выбирать, что именно показывать, — поспешно успокоила его я. — Бесконтрольного вбирания твоих воспоминаний не будет.       — Зачем тебе это? — неожиданно резко спросил он.       — Важно, Ягун! — почти выкрикнула я в отчаянии. — Так же важно, как для Ваньки - та желтая майка, как для тебя — медальон, который ты никогда не показывал... У вас есть материальные вещи. А все, о чем могу просить я — это воспоминания. Ягун опешил. Он не ожидал от меня такого пыла — наверное, думал, что я решила поразвлекаться на досуге. Тем не менее, я попала не в бровь, а в глаз, упомянув медальон, о котором мне как-то рассказала Ягге: простеньком украшении, принадлежавшем ее дочери – матери Ягуна. Еще будучи младенцем, розовощекий лопоухий будущий комментатор постоянно играл с ним, точно понимая, кому он принадлежал — а теперь, насколько мне известно, хранит его у себя где-то далеко, вне зоны общих завалов хлама.       — Но она же... она ведь не... — хрипло процедил внук Ягге, подавшись вперед.       — Я не знаю, я ничего не знаю! Что будет завтра, сколько времени у нас есть... не знаю. И Сарданапал не знает. Никто не знает. У меня последнее утешение — помоги мне. С пару минут в комнате царило молчание, нарушаемое только противным тиканьем настенных часов. Я нетерпеливо мяла пальцы в ожидании, пытаясь собрать в кучу свои мысли и эмоции.       — Хорошо, — наконец, решительно выдал Ягун, садясь на край кровати почти напротив моего кресла. — Но только взаимообмен.       — В смысле?       — Ты тоже передай мне свои воспоминания про нее, — неожиданно потребовал он и, словно спохватившись, прибавил: — Мне, в конце концов, интересно, как работает эта штука. Давно я не была заряжена таким энтузиазмом, давно так не хотела с кем-то поделиться своими мыслями! Обе продолговатые скляночки были извлечены наружу.       — Вдыхаем, концентрируемся, ждем, выдыхаем обратно, передаем, — кратко пояснила я и, резко вырвав пробку, втянула густой приторный дым, позволяя ему завладеть моим сознанием.       "Соня", — проговорила я про себя, опасаясь, что что-то может не получиться, но тут же невольно встретилась с вспышками собственных воспоминаний, словно ныряя с вышки в подернутые пленкой мутные воды прошлого.