Девять месяцев.

Глава 8 (часть 2)

Кабинет Сарданапала, чужой и незнакомый — тогда он еще не был для меня третьим домом после своей комнаты и магпункта — казалось, обступает меня душной атмосферой, а страшные, дикие слова академика заливают в уши раскаленный свинец.       — Как это — сестра? — хриплю я, невольно сжимая руки в кулаки так сильно, чтобы ногти врезались в плоть, чтобы боль отрезвила разум. — Это невозможно. Черноморов качает головой — не то угрюмо, не то сочувствующе. Ему-то уж наверняка понятен бушующий вихрь моих противоречивых чувств, моих возмущений и эмоций.       — В этом мире, моя девочка, не бывает невозможного. Я, конечно, не считал твоего отца совершенно безгрешным, но…кхм… признаться, такого не ожидал… «Что же он такое говорит», — мучительно бьется в голове, пока академик щелчком пальцев подзывает к себе фотографию. Протягивает мне, а я просто тупо гляжу на подвыцветший лист с оживающей картинкой. С него на меня смотрят несколько девушек — хмурая, скуластая брюнетка с темными блестящими глазами и две блондинки — одна из них настоящая красавица-златовласка, другая — обыкновенная, ничем не примечательная, с беспорядочно забранными в хвост волосами. Дождавшись, пока я сфокусирую взгляд на девушках, академик указывает на крайнюю — с белесым хвостом и круглыми стеклянными глазами сапфирового цвета.       — Это кто? — на автомате спрашиваю я. Полученная информация до сих пор тормозит работу мозга, поэтому я даже не успеваю почувствовать настоящего интереса к появившейся вещи и к этой непонятной девице.       — Тереза Переходова, — отзывается Сарданапал и, заметив мой взгляд, спешит добавить: — Вполне нормальное имя для темного мага.       — Она темная? — почему-то удивляюсь я, повторно вглядываясь в ее лицо, но она, замечая мое пристальное внимание, отворачивается, демонстрируя бунтарскую зеленую прядь на затылке. Сейчас это уже не смотрится дико — один цвет волос Склеповой чего стоит. Но в то время, наверное, считалось из ряда вон выходящим.       — Училась на параллели с Леопольдом, только на другом отделении, — согласно кивнул глава школы и тут же ответил на немой вопрос моего отчаянного взора. — Это мать Сони. <…> Я ненавижу ее. Я сделаю все, чтобы выжить ее отсюда. Чтобы эта мерзкая девчонка даже не появлялась там, где я, наконец, обрела свой дом. Ей здесь не место — она для меня чужая, неродная, нелюбимая.       — Познакомьтесь с новой ученицей. Соне Переходовой всего десять лет, но она будет учиться с вами, — как сквозь пелену, доносится голос Сарданапала, я тут же ловлю его взгляд, замечаю его кивок — и смотрю на ту, кого он самолично привел в аудиторию к второкурсникам. Мелковата для второго курса — невысокая, худая, с по-идиотски торчащими в разные стороны светло-русыми хвостами. Глаза — безумно голубые, как у матери, большие, как будто вечно удивленные — некрасивые. Слишком огромные на ее худом лице. Одета не бедно, но и не то, чтобы с иголочки — средне. Как и все здесь, только слишком по-детски.       — Глядите, детсадовскую притащили! — мигом брякает Гробыня, едва Сарданапал скрывается за дверью, напоследок бросив на меня еще один многозначительный взгляд. «Я боялась, что ты оттолкнешь меня, — вспоминались сейчас ее слова, сказанные курсе на третьем. – Боялась, что никогда не смогу без смущения смотреть на тебя, что потеряюсь в этой сумасшедшей чужеродной толпе». Хохот, издевательства «темных», дурацкие вопросы, которыми ее забрасывают, пока не пришла Медузия. Я не двигаюсь с места, пока вдруг не понимаю, что почему-то стою уже в двух шагах от девчонки — пугливо зажавшейся, с каким-то нелепым медведем, прижатым к груди.       — Таня Гроттер, — звучит мой голос, как чужой. Руки не протягиваю, краем глаза вижу, как изумленно смотрят на разворачивающуюся сцену Баб-Ягун и Ванька. Валялкин бросает укоризненный взгляд, уводит малявку, что-то ей весело рассказывает. А я снова остаюсь со своими мыслями. <…> Я редко ее вижу. Живет она в комнате с Лотковой, сидит с нами на занятиях, в свободное время — на дополнительных уроках, организованных для того, чтобы подтянуть упущенный ею год. Иногда мне радостно, что ее изолировали — боюсь, я бы рано или поздно сорвалась, если бы она постоянно мозолила мне глаза. Хорошо только одно — она сильно похожа на свою мать, и порой я отвлекаюсь от мысли, что она вообще как-то причастна к моей семье. А она словно чувствует мою тихую, но едва контролируемую злобу, мое раздражение к ее дурацким хвостам, к линялому медведю, к излишне детской одежде, и разумно держится в стороне. Бесит даже то, что Ванька и Ягун, с грехом пополам вытянув из меня правду, не поддержали мое стремление устроить Переходовой бойкот. <…> Когда я вижу ее там, на Исчезающем этаже, то не удивляюсь. Жалкая, слабая личность — Чума без проблем подчинила ее себе. А вот и подходящая ситуация, чтобы отплатить ей. Она нападает на меня, бежит в мою сторону по приказу Чумы-дель-Торт, вытягивает худые ручонки, чтобы попытаться схватить меня, и…сильно толкает вбок, уводя от ослепительно яркой искры.       — Беги, беги скорее! — разбираю я ее пронзительный вопль сквозь злобный рев старухи и получаю заветный шанс на спасение. <…> И уже потом я спрошу у нее:       — Почему ты это сделала? Она сидит в магпункте рядом со мной на стуле, поджав тощие коленки к подбородку. Смотрю на нее, но тут же стыдливо отвожу взгляд:       — Я так плохо к тебе относилась… Чем я заслужила?       — Ты — моя сестра, — ответила она с такой уверенностью, что даже у меня не осталось в этом сомнений. — А, значит, ты — часть меня. Вот так вот. Глупенькая, нелепая, пустая девчонка, которую я ненавидела всеми фибрами своей детской еще души, одной фразой расколола мое сердце напополам, навсегда забрав себе одну его половину. И теперь я уже никогда не смогу оттолкнуть ее, никогда не смогу относиться с презрением. Отвергнуть родную сестру — все равно, что лишить себя части тела.       — Тут, между прочим, постельный режим и никаких посещений, — дуя щеки, грозно вещает в дверях Поклеп Поклепыч, когда преподаватели обнаруживают нас в магпункте. — Ученица Переходова, немедленно...       — Гроттер, — вдруг срывается у меня с губ, и я теряюсь в первое мгновение, но тут же ловлю теплый, понимающий и одобрительный взгляд Сарданапала. Это придает мне уверенности в озвученной поправке. — Ученица Гроттер. Он увидит еще много моментов — как Соня переезжает в комнату с Черными шторами под оглушительный возмущенный визг Склеповой, и как мы втроем, через год, примирившись, с хохотом красим девочке волосы обыкновенной лопухоидной краской — огненно-рыжей, не изучив еще заклинаний магического окраса; первое занятие на поле у Соловья, его недовольную физиономию и смеющееся лицо сестры, запорошенное снегом — к драконболу у нее так и не открылись способности; постоянные гадания, какие-то авантюрные ритуальчики по Гробыниной инициативе... <…> Когда нас отправляют к лопухоидам в связи с утечкой магии, я уже сама едва сдерживаю слезы, а как только разрешают вернуться — первым делом, сломя голову, несусь в комнату, чтобы еще на подходе услышать громкие споры только что прибывших девочек и... снова не удержать слез, на этот раз от переполняющего меня счастья. <…> Перевод на темное. Теперь уже сестра бойкотирует, избегает меня, все чаще сливается по каким-то туманным делам. "Ну и черт с тобой, — раздраженно думаю я. — Выискалась светленькая!" Перемирие — такое же скомканное, как и с Ванькой. Такое ощущение, что они сговорились, сперва поочередно всадив мне нож в спину своим равнодушием, а затем вывалив целый ушат безграничной радости от их пристыженных, но таких озорных и любимых физиономий. Сложно обойти вниманием вторую половину четвертого курса — момент, когда мы окончательно сблизились морально. Но я пыталась, морща лоб, удержать от выхода воспоминания о глухо рыдающей на кровати сестре, о том, как она отказывалась есть, о ее некрасивом, распухшем от постоянных слез лице. Ему не все стоило видеть, и он сам, наверное, догадывался об изнанке их разрыва. <…> Тот самый матч со Сборной Вечности — и два замерших на огромной высоте сердца, рискующих сорваться вниз и разбиться. Я — в воздухе, Соня — на трибунах, но я буквально чувствую, как наши сердца сначала на короткое мгновение приостановили свой перестук, а затем, так же одновременно, заколотились с бешеной силой. «Отец! Папа!» — хочу крикнуть я, но слова застревают у меня в глотке. Я несколько раз проношусь совсем близко к сектору наших болельщиков, отчаянно, абсурдно желая протянуть руку Соне, дернуть сестру на себя, посадив на контрабас, чтобы мы непременно вместе показались своему родителю, чтобы он увидел нас, узнал… Но она защищена силовым барьером, хотя я почти могу разглядеть ее расширенные от безграничного изумления и растерянности глаза. Он узнает меня под конец — узнает и спасает, обменяв свое право на Вечность. Я забрасываю тот мяч, после которого у меня есть минута рядом с Ним. Минута, которую я трачу на жадное созерцание молодого лица и озорных глаз и которую заканчиваю тем, что в последний момент прихожу в себя, дергаюсь к трибунам, где сидит сестра, уводя отца за собой, но опаздываю — опаздываю на доли секунд, которые уже никогда не вернутся. Нам не суждено узнать, видел ли он мелькнувшие в многоликой толпе глаза Терезы Переходовой — его однокурсницы с темного отделения. <…>       — Я с вами в Дубодам! — орет она, на стащенном у Гробыни пылесосе перекрывая нам путь. Раскрасневшаяся, серьезная, в какой-то идиотской ушанке, явно размера эдак на три больше ее головы.       — Даже не думай! Назад! — властно рявкаю я, кружа около нее, не давая ей схитрить и вырваться.       — Вы не вернетесь!       — И пусть!       — Эгоистка! — истерично бросает сестра, перекрикивая завывающий ветер. — Думаешь только о себе и своем маечнике! — Вот уж чего я от нее не ожидала. — Как ты можешь бросить меня? Как я буду жить с половиной сердца?! В глазах блестят слезы бессильной злобы — а, может, это просто порывы ветра заставляют ее отворачивать от меня лицо. В самую душу поражают тогда эти фразы, но я слишком решительна, чтобы купиться на крики Сони и слишком сосредоточена, чтобы понять истинные причины, заставившие ее говорить эти жуткие вещи.       — Только попробуй высунуть нос за Гардарику!— угрожающе кричу я и впервые с неподдельной яростью вычерчиваю смычком фигуры, направляя контрабас на сестру, заставляю ее петлять, уходить от завихрений воздуха, отступать — пока она, обиженная, не скрывается в стенах школы. Это они со Склеповой потом, толкаясь на ходу, побегут рассказывать Сарданапалу о том, куда мы полетели; это благодаря им нам на помощь в самый нужный момент придут преподаватели. <…>       — Да ну, разве я бы позволил ей умирать за себя? — подмигивает Ванька, пытаясь ободрить, когда мы уже привычной компанией заседаем в его комнате.       — Разумеется, мистер аздуранский овощ, как же иначе, — недоверчиво хмыкает она. Тревожно кошусь на Ваньку — наверное, сейчас не выдержит, накинется на нее. И так у всех нервы ни к черту после этой истории, а она на них еще и приплясывает. Но он только смотрит каким-то не своим, чужим взглядом и глухо выдает:       — Аздуранского овоща можно было и не вытаскивать, — резко, порывисто встает, несмотря на мои тревожные оклики, но Соня вскакивает раньше, и они сталкиваются на выходе.       — Дурак ты. Мы все только за тебя боролись. За тебя и ради нее, — сообщает Ваньке и прежде него выскальзывает за дверь. <…>       — Что это? Концерт группы "Могильщики" на выезде? — впервые заметив Бейбарсова, весело орет она. Рассказ про черную розу и покушение на Гуню ее не впечатляет, хотя я сама тогда очень взволнована поведением новеньких, которые сестру, кстати, совершенно не интересуют. Только первое время она почему-то пытается заговорить с Аббатиковой, но та предельно вежливо дает понять, что место подружки-болтушки давно занято "Справочником практикующего некромага". Соня, впрочем, не огорчается. Последний курс я почти не узнаю ее — да, осталась бойкость и активность, но ее интерес к чему-либо просто исчез. И меня это пугает. Она словно не живет, а существует, растворяясь в бытовых ежедневных заботах и теряя при этом нечто более глобальное. Учится как на автомате, посещает занятия, но к экзаменам не готовится. "Пойдешь в магспирантуру?" — "Не знаю, как выйдет". Иногда мне снова кажется, что они с Валялкиным сговариваются и начинают, словно по команде портить мне жизнь своим ослиным упрямством. Дуалы — одинаково сложенные устройством мышления, и, как назло, оба — мои самые близкие люди. "Из них бы вышла прекрасная пара", — как-то раз сгоряча подумала я и потом много раз пинала себя за эту порывистую, чужеродную мысль. Нет, не вышла бы. Они слишком одинаковые, чтобы иметь различные взгляды, но, одновременно — они совершенно не похожи. Дикая и убийственная логика бытовых наблюдений. <…>       — Некоторые люди страдают от недостатка внимания. Они долго мечутся, негодуют, сетуют на злую судьбинушку, а потом кто-нибудь сверхумный советует им выбрать себе цель и идти к ней, чтобы не отвлекаться на чужие успехи и не зацикливаться на своих, зарытых на разной глубине комплексах. Люди послушно нацеливаются, причем, зачастую на другого какого-нибудь человека, и начинают развивать бурную деятельность — настолько бурную, что окружающие (в том числе и тот гениальный советчик) начинают молиться о том, чтобы он ее достиг как можно скорее. Но у него это не получается. Он то сдастся, то снова воспрянет духом, то отступит, то давит как танк. Это бесконечная игра, причем замкнутого типа, — жестко выдает Соня на наши с Гробыней споры о Бейбарсове после ночной "прогулки". Сами детали путешествия я благоразумно оставила при себе, да и по тому обрывку, что я решила продемонстрировать Ягуну, было сложно разобрать, о чем мы пререкались.       — И ты хочешь сказать, что он в нее играет? — недоверчиво уточняю я, невольно подстраивая поведение Глеба под набросанную Соней схему.       — Я хочу сказать, что вы все в нее играете, — неожиданно резко отвечает сестра и с головой уходит под одеяло, не проронив больше ни слова. <…> Вообще, у нее подбирается очень странное окружение — пока я замотана усиленными тренировками, подготовкой к экзаменам и, по выражению Склеповой, "бесконечными мужиками", Соня мелькает в каких-то сомнительных компаниях — ладно еще Гробыня и Гуня, с которыми она пару раз отлучалась на Лысую Гору. Но вот почему рядом с ней все чаще нарисовываются подозрительные типы вроде Семь-Пень-Дыра, которого она снисходительно зовет за глаза "Лошок", я упорно не понимаю и пытаюсь пару раз это выяснить. Этот фрагмент я выудила из памяти специально — я хотела, чтобы Ягун дал мне свой эмоциональный ответ на этот вопрос, который для меня уже стал выясненным, а для него по-прежнему был даже не освещен. Пропавшие преподаватели... приближающийся матч, самоуправление в Тибидохсе... Такое ощущение, что ей плевать на всю движуху, которая затягивает учеников, и меня в том числе. Я целыми днями на драконбольном поле, куда она заглядывает один-два раза. Как-то, возвращаясь вечером с тренировки, я замечаю, как она сидит на скамейке рядом с этим самым "Лошком" и упорно что-то ему доказывает, пока Пень ожесточенно трясет зудильник. Видок у обоих крайне напряженный, но благо, что хотя бы романтикой в этом экзотическом тандеме не пахнет. Выясняется все в День Рождения Ягуна, когда оторопевший внук Ягге получает от моей сестры не просто новенький пылесос, а настоящее сокровище со съемным пылесборником, хромированной трубой, оснащенной какими-то диковинными насадками.       — На рублевской паперти что ли постояла, Гро? — небрежным сокращением обращаясь к Соне, выдохнула Склепова, имеющая представление о стоимости подобной вещицы. Сестра лишь весело дергает плечами и продолжает, как ни в чем не бывало праздновать, пока нам не удается остаться наедине.       — Ты с ума сошла у Пенька занимать? — шиплю я ей в ухо.       — Я и не занимала у него.       — А откуда тогда?       — Нашла монетку, которая выпала у Пуппера, когда он с грустными глазками бросался мелочью в фонтан, — еле сдерживая смех, поясняет девушка. — Договорилась с Лошком, он жадный до таких тем... вот мы с помощью монеты потихоньку заимствуем со счета ГуПу деньги. История меня совершенно не радует.       — То есть, воруете? — мягко уточняю я, и сестра недовольно морщится.       — Не воруем, а берем плату, — выворачивается она. — Приперлись, живут тут, дракона нашей ртутью поят... короче, все справедливо.       — Ничего тут справедливого. Это чистой воды грабеж!       — Моралистка Гроттер, займите свое место в рядах кухонных философов, — отмахивается Соня. — Подумаешь, один-единственный подарочек. Для того чтобы радовать близких, никаких Пупперов не жалко.       — Ягун-то близкий? — брякаю я, чтобы зацепиться хоть за что-нибудь, и тут же спохватываюсь: попала в точку, причем в больную. Не успеваю извиниться — она уже бледная как полотно, резко разворачивается и уходит. Последние тренировки, матч — это все неважно, это все он видел и сам. И даже ее лицо в тот момент, когда Ягун уничтожил дорогой подарок (причем это было так или иначе связано с Лотковой) — я уверена, он прекрасно знал, что она испытывала в ту минуту. Остальное ему знать не обязательно. Все, что дальше — я уже не опишу. Вернее, это не будет иметь отношения к тому, зачем мы собрались. Два полета к колодцу, общие совещания — ничего нового. Последнее, что я хотела ему показать — это разговор на поле за неделю до того, как все началось — в противовес нашей первой встрече, я рассказывала ей о том, как она важна для меня, как я волнуюсь о том, чтобы с ней ничего не случилось. После последнего фрагмента на меня почему-то напала страшная безысходность, отчаяние — вот оно, прекрасное прошлое, я только что почти заново пережила нашу с сестрой историю, прониклась этим духом, а теперь что? Что я увижу, когда приеду в следующий раз? Когда вернусь окончательно? Что мне придется пережить, когда начнется то, чего мы все подсознательно страшимся?

«Если случится что-то, а я не смогу быть рядом… а ты не сможешь себя защитить…»

Не успела я предаться этим невеселым мыслям, как поняла, что погружаюсь в какую-то дымку, в туман. Дернулась от неожиданности, но потом осознала — это сгусток, несущий воспоминания Ягуна, и осторожно вдохнула дымку, закрывая глаза. Вопреки ожиданиям, я не оказалась в его теле и не видела его глазами. Я была словно призрак, наблюдающий со стороны. Он услышал о ней чуть раньше, чем я — когда Ягге рассказывала ему о девчонке, которую по особым обстоятельствам сходу отправят сразу на второй курс.       — А не опасно? — изумляется маленький, смешной Ягун, сверкая пунцовыми ушами.       — Догонит, эка невидаль, — отмахивается старушка, но как-то неохотно: видимо, уже знает о том, кто на самом деле эта таинственная "новенькая".       — А что она сделала? За что ее в Тибидохс? — живо интересуется внучок, откусывая кусок от бинта, который Ягге старательно заворачивает вокруг его, в очередной раз, пораненного пальца. Старая богиня опускает взгляд, почему-то очень интересуясь пустяковым порезом на руке внука.       — Предвидела аварию, в которой погибла ее мать, — глухо и очень бегло отзывается хозяйка магпункта.       — Это разве способность? — разочарованно, но с болезненно проглядывающим сочувствием спрашивает Ягун, вздрогнув. Видимо, вспомнил свою маму, которую потерял в раннем детстве.       — Способность не способность, а задатки есть, — хмурится Ягге. — Ее сейчас либо в Тибидохс, либо в лопухоидный детдом, а там, поверь моему слову, ой не сладко. Сарданапал — добрая душа, сказал забирать как есть и доучивать на месте.       — Так почему на второй курс-то? — нетерпеливо повторяет Баб-Ягун из праздного уже любопытства.       — Чтоб от последней родни не отрывалась, — неохотно выдавливает Ягге. <...>       — Она меня не любит, — почти шепотом говорит зашуганная малышка, опуская с грустью голову. — И не примет никогда.       — Не бери в голову, — отмахивается Ягун, поспешно, для убедительности взмахивая руками. — У нее бывает. К тому же она пока...ну... это... не привыкла, короче, к тому, что у нее вроде как родня есть...       — Она меня роднёй не считает.       — Посчитает, куда денется, — с уверенностью заявляет внук Ягге. <...>       — Представляешь, я теперь Гроттер! Он явно не ожидал ее такой увидеть: на лице прямо-таки вселенское счастье, синие глаза переливаются десятками восторженных искорок, рот приоткрыт в восхищенном выдохе. От разобранного на столе мотора пылесоса мальчику не оторваться — развалится, а потом три часа собирай по кускам и винтикам. Он улыбается ей, в знак одобрения помахивая полуржавой отверткой.       — Вот видишь! Я же говорил! Танюхе привет! — успевает проорать прежде, чем радостно-возбужденная девочка срывается с места и несется дальше по коридору. <...> Третий курс. Беспрестанно пихаясь боками, они идут по коридору, причем в более чем странном виде: на Соне почему-то ворох ярких тряпок, подвязанных и замотанных на манер цыганских одеяний. Картину только дополняет пестрый платок, лихо захваченный в узел на затылке.       — Не на пять с плюсом идея, — тянет Ягун недоверчиво, но Соня только пожимает плечами. Выкрашенная в рыжий, бойкая, невероятно осмелевшая за минувший год – не смотря на возраст, без труда ставшая "своей в доску".       — Пазалаты ручку, — с деланным акцентом обращается она к пролетающему мимо старшекурснику, глядя снизу вверх печальными, как у брошенного щенка, глазами. — Будущиэ прэдскажу. Старшекурсник, похоже, не особо верит, однако его дико веселит маскарад, устроенный "малышней", и в руку девочки опускается пара жабьих бородавок.       — Еще с десяток таких добрых дяденек, и мы купим ей этот комбинезон, — довольно похлопывая по деньгам, торжественно опущенным в шкатулочку в руках Ягуна, мурлычет Соня и уже в следующий миг бросается наперерез целой группе учеников. Тот самый год, когда я получила первый и самый удивительный подарок – драконбольный комбинезон, сделанный по заказу, с нашивкой вензеля Тибидохса на груди и с горящими буквами на спине, которые складывались в мою фамилию. Так вот как они зарабатывали на него! <...>       — А как ты до этого жила... Ну, там... у лопухоидов? Комната Ягуна, заваленная тоннами неразгребаемого хлама, посреди которой, на единственной нетронутой пылесосьими внутренностями мебели — кровати — сидит, болтая ногами, усталая Соня. За окном — весна, на носу первый устный экзамен по нежитеведению. Подготовка у них, конечно, продвигается крайне успешно, судя по тому, на каком расстоянии учебники и конспекты находятся от них самих — в другом конце комнаты, так и не вынутые из сумок. Разморившийся на весеннем солнышке Ягун валяется на той же кровати, подпирая голову рукой, чтобы видеть Соню и ее реакцию на вопрос, хотя, кажется, что его уже интересует даже не столько то, что она говорит, а просто возможность присутствовать в этот момент рядом.       — Я не знала, что мама волшебница, и о прошлом она неохотно говорила... — пожимает плечами девочка. — Десять лет жили как обычные люди, ничем не отличались. Каждое утро в школу, потом на ненавистный чертов балет, по выходным — в супермаркет за продуктами... На День Рождения — в кафе, и обязательно был огромный торт, который выносили под "Happy Birthday to you"... — взахлеб рассказывает Соня, смотря куда-то в окно, а глаза ее блестят все сильнее и сильнее, пока, наконец, не наполняются слезами. — А потом увидела... даже не поняла, что увидела. Битое стекло, кровь, крики, суета, тело в осколках... и тут понимаю, что это мама — настолько реалистично, что я вскрикнула на самом деле. Мама прибегает, спрашивает: "Что такое?» А я плачу, рассказываю, что видела, как ее не стало. Она успокаивает, говорит мне — я это на всю жизнь запомню! — "Мама всегда будет рядом", а вечером уезжает в центр по работе, — отрывистый голос Сони затихает, сменяясь напряженным молчанием, а затем – тщетно сдерживаемым всхлипом.       — Ну-ну... — он садится, сперва робко протягивая руку и дотрагиваясь до сотрясающегося плеча, а затем — нерешительно приобнимает. Очаровательная детская (а, может, уже и не такая детская?) забота и ласка.       — Я очень люблю Таньку, — сквозь утихающие всхлипы негромко сообщает она. – Но мне так не хватает мамы...       — Понимаю, — только вздыхает Ягун, осторожно прислоняясь к мокрой от слез щеке. — Зато есть Танька. И я есть. Слышишь? Я тоже есть, не всегда, но рядом.       — Рядом... — как автомат, повторяет Соня, не преминув использовать футболку "утешителя" в качестве платочка и утереть ею глаза. <…>       — Ага, как же, по работе... — почти гневно бросает девочка, вырывая из земли траву. Тибидохский парк этим же летом залит ярким солнцем, а лицо у Сони, нарезающей круги возле меланхолично восседающего на газоне Ягуна, мрачнее тучи.       — В чем дело? — недовольно интересуется внук Ягге, уже заведомо испытывая раздражение к причине Сониного плохого настроения — он, наконец, под видом пикника вытащил ее на некое подобие свидания, а она даже не желает сесть, продолжая бурно возмущаться каким-то своим мыслям.       — Говорила с Сарданапалом, — нервно покусывая ноготь, Соня все же останавливается на минуту. — И представь, оказывается, нигде-то моя мама не работала. Она каждый день моталась на Лысую Гору! А деньги у нас были — того! —- магические!       — И...? - по природной мужской недальновидности не понимая душевного потрясения Сони, протягивает Ягун.       — А знаешь, что еще? Знаешь? — вдруг резко подавшись вперед и оказавшись в десятке сантиметров от его лица, шепчет она. — За год до моего рождения она помогала Леопольду Гроттеру с опытами над талисманом Четырех Стихий! — почти истерично выпаливает Соня и разочарованно падает лицом в траву. Судя по выражению лица, Ягун, может, и хочет, по возрастному пристрастию к сальным шуточкам, брякнуть что-то в духе "Допомогалась", но разумно оценивает ситуацию и просто сочувственно похлопывает по обиженной спине.       — Как дальше жить? — страдальчески стонут с покрова газона.       — Сесть и поесть, — резонно отзывается Ягун. – Потом поговорить об этом с Таней. И вечером окончательно успокоиться, наблюдая закат с пляжа в компании скромного друга, — нагло заявляет драконболист, хитро сверкнув глазами. Она действительно поговорила тогда со мной, действительно рассказала, как на самом деле получилась вся эта ситуация. "Не нам судить", — в итоге решили мы, и надолго — почти на год — задвинули эту тему в пыльные закоулки своих сознаний. И на пляж она тогда тоже пошла, вернувшись уже около полуночи, в надежде на то, что мы с Гробыней давно спим — но попала прямо под яркий свет люстры, демонстрирующий ее раскрасневшиеся щеки, сияющие глаза и почти пылающие губы. Перед глазами мелькнула еще парочка их прогулок, которые частенько торопливо обрывались буквально на полуслове, перескакивая на следующие. Довольно скрытный в личных делах Ягун явно не желал демонстрировать мне все подробности их времяпровождения. <…> Следуюшее злополучное лето — и тот самый полет на Лысую Гору, который мне запомнится на всю жизнь. Пылесос Ягуна глохнет прямо над Черным прудом, и парень едва-едва выпаливает подстраховочное заклинание. Он всего на какие-то сантиметры отлетел от воды, угодив в нее одной ногой.       — Я сейчас! — вопит Соня, опомнившаяся раньше нас и, несмотря на предупреждающие крики Ягуна, слетает с моего контрабаса и ласточкой бросается в пруд. Зачем — так и осталось загадкой, потому как внук Ягге гораздо быстрее нее выкарабкался на сушу и принялся громко звать девочку.       — Что такое? Почему не выныривает? — ору я, кружа на контрабасе над поверхностью пруда.       — Я же кричал «не прыгай»! — досадует Ягун. — Это проклятая вода, сюда нельзя белым магам. Затягивает на дно и не отпускает. Я белею, спешно слезаю с инструмента и, оставив его на берегу, кидаюсь в воду. Мне не страшно, ведь я — темная.       — Зачем, зачем, зачем?! — причитает комментатор, оставшийся на суше вместе со спешившимся с пылесоса Ванькой.       — Дурак ты, — коротко комментирует Валялкин, и больше не звучит ни одного слова до тех пор, пока я не выныриваю с сестрой, безвольно висящей у меня на руках. <…> А вот мальчишки идут вместе куда-то — явно недолгое время спустя после того, как мы вернулись с Лысой Горы. Видок у них крайне угрюмый — Ягге сурово выставила обоих из магпункта, разрешив остаться только мне.       — И с чего я теперь дурак? — вдруг глухо интересуется Ягун.       — С того, что не видишь дальше носа своего.       — Бросайте все загадками говорить, — возмущается драконболист. Ванька резко останавливается, преграждая путь другу. На лице — немой укор и предельная сосредоточенность на мысли.       — Она не будет фокусничать, как твоя Лоткова. Не будет сюсюкать, ныть, картинно страдать, как Зализина. Не будет метаться, как Танька. Ни тебе любовных записочек Пупсиковой, ни томных вздохов Попугаевой. Со стороны все спокойно и даже равнодушно… Но в три часа ночи она босиком помчится через бурелом на другой конец света, если тебе срочно понадобится помощь. При том, что она будет последней, от кого это ожидают, — совершенно серьезно говорит Валялкин, нахмурившись. Ягун, который, к тому времени, уже успел поменять свои предпочтения с рыжих милашек на красавиц-блондинок, угрюмо молчит. <…> Последний курс. Пара вспышкообразных разговоров, какие-то фразочки, оброненные вроде бы невзначай. И тот самый подаренный пылесос, на который именинник таращится как на диковинное чудо.       — Подделка, небось, — роняет презрительно Лоткова, поджав губы. Парень касается рукой блестящего бока машины, постукивает осторожно. Проверяет хромированную трубу, разглядывает панель управления. И без слов, по одному его восхищенному взгляду ясно, что это не подделка.       — ...близкий? — слышит Ягун обрывок нашего с Соней разговора, пытается прислушаться, но поздно — сестра пулей вылетает из зала.       — Стой! Эй! Соня! — не разжимая объятий с новеньким пылесосом, кричит было внук Ягге, но у него на руке тут же виснет бдительная Катя.       — Там торт принесли! — сообщает она парню и почти силой утаскивает его в сторону. <…> А вот и самые последние дни перед ее исчезновением — вот она выныривает из-за угла к причитающему Ягуну, советует ему поискать насадку на драконбольном поле в раздевалке.       — Я тебе когда-нибудь говорил, что в тебе определенно есть задатки гения? — с уважением роняет комментатор, просияв улыбкой. Девушка смеется.       — Думаю, говорил. И, думаю, я даже соглашалась, — кивает она и быстро целует его возле губ — куда успевает дотянуться и, не дав объяснений, исчезает, оставляя его в недоумении и компании подошедшей Лотковой. Это последний день, когда он ее видел. Несколько минут мы отходили от эффекта и от увиденных картин. Возвращение в реальность длилось довольно долго, и только через четверть часа мы, тряхнув головами, окончательно осознали себя в магфордском гостиничном номере. Слова? А что слова? Слова тут излишни. Начать комментировать увиденное не придет в голову даже крайне бестактному человеку, обсуждать что-то — нет, тут все слишком личное и индивидуальное для каждого. Я сделала выводы. Он сделал выводы. Единственное, что мы сделали — это впервые за очень долгое время сжали друг друга в объятиях прежде, чем Ягун вышел из комнаты, с непривычной неторопливостью направляясь к своему номеру. Бывают встречи и разговоры, после которых что-то в твоем отношении к человеку меняется. И не то чтобы в хорошую или плохую сторону — просто, словно угол обзора поворачивается, и картинку начинаешь видеть с другого бока, с которого раньше даже не додумывался посмотреть. И, казалось бы, вот оно — на ладони, не пришлось вскрывать потайные замки и раскапывать помоечные нагромождения чужих секретов, а ведь все-таки — по-другому.