Постельная сцена

— Пить что-то будете? — вымученно поинтересовался Сашка, пустым взглядом скользя по стенам почти безлюдного в ранний утренний час кафе. Все вокруг было залито тусклым светом блеклого зимнего солнца. Сквозь высоченные окна витрин открывался вид на утреннюю зимнюю улицу, которую медленно засыпало тяжелым, ленивым снегом и выщербленную бесцветную плитку, на ползшие вдалеке рогатые троллейбусы и на торопившихся прохожих с красными носами, которые те, нахохлившись, пытались спрятать поглубже в шарф или прикрыть перчаткой. Сашке, как ни странно, нравилось здесь работать. Тут были люди, разные — странные, смешные, пугающе серьезные — и за ними можно было спокойно - и почти не таясь - наблюдать, подмечать жесты и мимику, выхватывать живые искренние фразы, брошенные по телефону или сказанные спутнику. Запоминать, как у кого-то за работой на ноутбуке хмурятся брови, и как кто-то с отсутствующим видом пьет обжигающий кофе и только потом досадливо морщится, словно эхом самих себя. И он наблюдал, разглядывал, вбирал в себя реальность и её отдельные, самые яркие части, дробил и перекладывал их у себя в голове, чтобы потом, в тишине квартиры старательно собрать из них новый мир и новых людей, вылежавшихся у него в сознании. Он ловил голоса, запахи, звуки, жесты, саму жизнь, словно светившуюся в некоторых лицах. Здесь он мог бесшумной тенью ходить вдоль стен, тихо и вежливо интересуясь, что "будет пить ваша дама", и просто наблюдать. Ощущать кончиками пальцев текстуру кожаной книжечки меню, острые края чеков, гладкие стенки толстых керамических чашек, ледяные кругляшки мелочи из сдачи. Ощущать разные запахи, не только сладкие, местные, с кухни, но и горьковатый запах духов более взрослых женщин, легкий запах трескучего мороза, приносимый с улицы, почти неощутимый, чуть сладковатый, щекотавший нос прохладой. Глядеть, как в стаявшем с ботинок снегу бликуют лампы кафе. Он собирал, капелька за капелькой, окружающий мир, странный его конденсат, концентрированный, приторно-сладкий и чрезмерно яркий, из которого всегда потом можно было смешать то, что было нужно ему. Ему здесь хорошо думалось, а потому он любил эту работу. Вопрос денег стоял не слишком остро — родственники с деньгами помогали, благо, могли; а теперь вообще отпал на некоторое время по большей части — гонорар за книгу ему выплатили, и неплохой. Издатель тогда улыбался неприятной, скользкой улыбкой, и убеждал его, что роман расходится, как горячие пирожки. Его тогда мысленно выворотило от этого засаленного сравнения, но усилием воли он продолжал наивно и радостно улыбаться, послушно кивая и строя из себя простачка. Почему-то именно в тот момент ему отчетливее всего вспоминались все его промахи и слабые места в тексте, плоские шутки и перекосы характеров. Сашка и сейчас улыбнулся, только теперь уже грустно, вспоминая безжалостно обжигавшие, как крутой кипяток, строки, прочтенные им этим утром в переполненном вагоне. Сейчас статья казалась чем-то далеким, полузабытым, словно растворившимся в тумане, чем-то несуществующим, будто отстоявшем во времени ужасно далеко от настоящего момента. Разве что оборот со стиральной машинкой отчего-то больнее всего проезжался по чувствам с прежней остротой, не потускневшей под давлением рутины. По его искренним чувствам, которые он так мучительно изливал на бумагу. Чувствам, которых, как утверждал Уточкин, у него и не было никогда толком. Тот публично, слегка завуалированно, но только слегка, предъявил ему обвинение в бездушности, отмороженности, спермотоксикозе и неопытности. Он бы пережил, если бы тому не понравился его несколько тяжеловесный, специфический слог, шероховатости в котором он признавал, или отсутствие сюжета как такового. Но это. Это. Черт возьми, он обозвал его горячие, полные всего его нереализованного, возвышенного чувства сцены третьесортной порнухой. Третьесортной. У него же была Оленька, умница, милая, домашняя, с крашенными в рыжевато-золотой цвет волосами и смешливым круглым личиком, на котором появлялись ямочки на щеках, стоило ей улыбнуться. Она хвалила его, иногда смотрела на него так, такими глазами, исполненными восхищения и нежности, снизу вверх, что дыхание перебивалось, потому что никак нельзя было поверить, что это на него могут смотреть вот так; хвалила его тексты, которые он давал ей читать с замиранием сердца. У него же все было, все. Было, о чем говорить, о чем потом рассказывать в своем романе. Только иногда все равно точил его червячок сомнения: как-то все у них с Олей было странно, смазано, не по-человечески. Они никогда не обсуждали то, что было между ними — словно на тему эту было наложено какое-то особое табу, как будто они были робкими подростками, а не взрослыми самостоятельными людьми. И так и жили - часто встречаясь, пару раз спали; и старательно делали вид, что так все и бывает, и говорить там не о чем. Саша принес девушке её заказ и вздрогнул — та коротала время за книгой. За его книгой. Какая, однако, горькая ирония. Он так ждал, так искал, выглядывал обложку в вагонах метро и какую-то тайную печать знания на лицах, а теперь, когда его счастье — это его же боль, то оно само приходит к нему, навязчиво лезет в глаза, рябит, прыгает, словно издевается. Напоминает об утреннем позоре и разгроме, проворачивается ледяным граненым клинком меж ребер, бесцеремонно наворачивая на себя воющие нервы. Он даже узнал тот абзац, который случайно выхватил взглядом, и тотчас вспомнил, как писал его, сидя на табуретке с неудобно поджатыми ногами, обкусывая растрескавшиеся губы, как тянуло по полу сквозняком и как с кончиков его мокрых волос капало ему за шиворот красной спортивной майки. Он всегда помнил, как и где что писал, как редактировал, над чем сомневался, с каким чувством перечитывал в первый раз после того, как давал тексту вылежаться. Строчки словно дикий, жадный до влаги мох впитывали его настроение и отпечаток окружения, пусть не буквально, не очевидно, но для него они несли в себе этот отпечаток всегда. — Ваш тост и горячий шоколад, — натянутым, как струна, едва ли не ломким голосом сообщил он, даже не вслушиваясь в любимый звук звона легкой металлической ложечки о керамическое блюдце цвета пломбира. — И знаете, я бы вам не советовал это читать, — вдруг добавил он, исполненный какой-то странной решимости и острой неприязни к себе. Та подняла на него растерянный взгляд, и Сашка с удивлением увидел, как блестели её крупные круглые глаза, переполненные слезами. — Да что вы можете понимать в литературе, — горько сказала она. — Мне за сотню страниц душу наизнанку вывернули, это вам не современная развлекательная макулатура. — Простите?.. - переспросил он, чуть слышно. Но та ничего не сказала, только с глухим звуком на тонкую бумагу капнула слеза с черными разводами туши. Он развернулся на каблуках и молча прошел в подсобку мимо покосившейся на него коллеги. Сашка поспешно развязал свой фартук официанта и зло швырнул в угол. Вот теперь он был просто взбешен — весь мир словно сговорился и подбрасывал его на качелях, то окуная его в пучины ада, то вознося до пугающих вершин. Что-то из этого должно было быть ложью, потому что иначе… иначе как так вообще могло быть? Он подошел к своей начальнице и непривычно твердо заявил ей: — Мне надо уйти. Это не было просьбой или требованием, это была простая констатация факта. Ему действительно было необходимо уйти отсюда, из этой духоты, приевшейся обстановки, нырнуть в холод и улицу, в шум и гомон, в яркие краски, глядеть слезящимися глазами на начищенные купола храмов, отчаянно блестящие на солнце и бесконечные рекламные растяжки. Та глядела не него растерянно, хлопая тонкими ресницами, вся какая-то жалкая, нелепая, невысокая. Не то что бы плотно сбитая, но какая-то тяжеловесная, с широким лицом и зачесанными в гладкий хвост жидкими волосами. — Что-то случилось? — поинтересовалась она участливо, пытаясь положить ладонь ему на запястье в умиротворяющем жесте. — Собака умерла, — не задумываясь, бросил он, мыслями пребывая совершенно в другом месте. Врать он не умел, но сейчас дело было в другом, и слова слетели с его губ так легко, что он сам удивился краем сознания. — Ох, так жаль, я... Он кивнул и резко вышел через черный ход. Через полчаса он будет в издательстве и не успокоится, пока не выяснит, что же его "Ветер" представляет из себя на самом деле, по мнению действительно разбирающихся людей. Потребует дать ему адрес какого-нибудь критика или редактора, чтобы основательно поговорить. Чтобы было еще одно независимое мнение. Это он решил твердо и отступать не собирался. Если с ним вот так - то он еще всем покажет. Разберется со своими проблемами, научится работать над текстом, выправляя тому хребет, вырастет над собой, даже если для этого ему придется прогрызать свой путь зубами, перекраивая себя и свои слова. Потому что больше всего на свете Сашка хотел рассказывать истории. Разные. Смешные, горькие, грустные, волшебные; для зачерствевших взрослых и для недоверчивых детей, для мужчин и для женщин, для наглых подростков - потому что ему хотелось рассказать что-то каждому из них. Истории, лица характеры и миры теснились в его голове, требуя выхода, жаждущие облачения в буквенно-бумажные плоть и кровь, толкались в сознании нерожденными книгами. И он хотел, чтобы его истории не канули в пустоту, больше всего он хотел достучаться до сердец, хотя бы до одного - но так, как до него в детстве достукивались его любимые книги. И если для этого надо было работать, сжав зубы и слушая насмешки, кажется, он был к этому готов, потому что в кои-то веки знал, чем именно он хочет жить.