Постельная сцена

Коридоры издательства, длинные, безликие, голые, протянулись внутри старого здания бесконечными перепутанными и изломанными струнами, сплелись путями и перекрестками. В воздухе слегка тянуло химическим духом линолеума, мягко шуршавшего под ногами и словно съедавшего почти все звуки; квадраты плоских ламп дневного света, вделанных в низкий, давящий пластиковый потолок цвета пыльной бумаги, заливали синтетическую пустоту безжизненным хирургическим светом, безжалостно выжигая ощущение жизни. Удивительное сочетание фешенебельности и безликости, разлагавшееся в призме человеческого восприятия в ощущение стерильности и заброшенности. Нужную дверь в этом хаосе однотипности Сашка отыскал чудом, да и по правде сказать, отыскал не совсем то, что первоначально планировал. Впрочем, случайно попавшийся ему по дороге кабинет редактора того самого литжурнала "Между строк", где и была напечатана уничижительная статья, подходил для его целей как нельзя лучше. Кажется, с этим самым редактором он даже был знаком, хотя, правильнее бы было сказать, познакомлен. Это было не так уж давно: когда человек, курировавший издание его романа, сопровождая Сашку в издательстве, напоследок затащил его в курилку. Он тогда все продолжал настойчиво вещать о том, как важно и полезно было бы ему, такому молодому и талантливому, заключить контракт с издательством на ближайшие пару книг и жить в сытом довольстве распланированного за него труда. Сашка тогда всячески юлил, пытаясь как можно дальше оказаться от едкого сизого дыма, который его собеседник пропускал через себя объемами кузнецких мехов, и как можно вежливее отказаться от сделки, потому что прекрасно понимал, что по принуждению не сможет выдавить из себя ни строчки. Писал Сашка, как он это про себя называл, по любви - и никак иначе. С неприятной липкой улыбочкой, кривившей пухлые губы, за ними наблюдал тот самый редактор, делая последние затяжки, прежде чем затушить бычок о грязное дно стеклянной пепельницы. Типом он был неприятным — невысоким, одутловатым, с толстыми пальцами, с лысинкой и блестевшим от пота лбом, с мелкими чертами лица и полной шеей, нависавшей над узким воротничком рубашки, от которого на коже оставалась раздраженная красная полоса. С Сашкиным спутником он с приторным радушием поздоровался за руку, и тот его представил. То ли Анатолием Андреевичем, то ли Анатолием Александровичем — сейчас Сашка уже и не помнил, если честно, а сокращение на табличке ничего ему не давало, только насмехаясь, предлагало тасовать между собой две заглавные буквы “А”. - Соглашайся, - подмигнул ему тогда этот самый А. А., намекая на контракт, а потом усмехнулся - видимо, наслаждаясь собственной снисходительной веселостью: - Не бойся, никто тебя в литературное рабство не угонит. В конце концов, ты ж не девка, чтоб так ломаться. Сашка натянуто улыбнулся, хотя на самом деле его аж передернуло от подобного замечания. Спасибо, что хоть не пошутили про негров или изнасилование - но, честно, Сашка бы и этому не удивился. У этого человека явно решительно не хватало вкуса, чувства слова и такта, про остальное же Сашка старался и вовсе не задумываться - вряд ли там можно было откопать какие-то непредвиденные добродетели, которые бы вдруг уравновесили эту откровенно разбалансированную карусель нравственных ориентиров. Он глубоко вздохнул, успокаиваясь, и чисто номинально постучал в дверь костяшками пальцев, извлекая из дерева мелкую, неуловимо нервную дробь, после чего, не дожидаясь ответа, заглянул в кабинет. Редактор — к сожалению, действительно тот самый, а как хотелось бы ошибиться, — сидел за столом и, вытянув губы трубочкой, увлеченно делал какие-то пометки карандашом в лежавших перед ним на столе бумагах. Он излучал особую деловитую бодрость мелкого чиновника, наконец получившего в руки вожделенную гербовую печать. Сашка даже залюбовался этой пасторальной картиной - самый занятой человек на земле, право слово. — Добрый день, — кашлянув обратился он к редактору, так и не дождавшись никакой реакции, взъерошил собственные непослушные волосы на затылке. Он чувствовал, что снова начинает закипать, хотя только-только большая часть его злобы схлынула, словно увлеченная назад - в море - круглым боком Луны соленая вода; видимо, выветрилась за время пешей прогулки по морозу, когда всем, о чем он мог думать, была нывшая от мороза кожа. Мужчина, наконец, изволил поднять голову и рассеянно поглядел на него, не слишком изменившись в лице и ответив дежурной улыбкой. Сашка вдруг при всем своем небрежении и неприязни понял, что этот человек - наверное, куда сложнее, чем он тогда придумал себе в порыве злости и тревожности. В конце концов, по мнению Уточкина Сашка вообще достаточно однобоко и ограниченно видел и оценивал людей - и упрощал, упрощал, так что до текста они доживали только угловатыми плоскими тенями прежних себя, слегка гротескными, с поломанными неровным светом пропорциями. — Так-так, Сашенька, - скучающе-дружелюбно протянул он, рассеянно разглаживая рукой документы, - Чем обязаны? Зеленый, я ведь верно вспомнил? Сашка кивнул и решительно приблизился к нему; вот так стоять понурым просителем у стола было тошно, но что он мог поделать? Вряд ли первоначальная идея рвать, метать и хамить с порога дала бы хороший - или хотя бы удовлетворительный - результат. Он слегка встряхнул головой, надеясь убрать лезшую в глаза светлую прядь, и снова принялся дипломатично изучать матово поблескивавшую лысину. Он с трудом успокаивал себя, словно готовую восстать пучину океана, темную, тяжелую, горькую; старательно душил свою тираду, исполненную праведного негодования, которое по-прежнему клокотало внутри, не погашенное даже страшным уличным холодом. Редактор же совершенно этой внутренней борьбы титанов в ревущей тьме первобытного хаоса не оценил и даже, наверное, не заметил, просто вежливо поднял на него маленькие блеклые глаза цвета немытого бутылочного стекла и выжидающе приподнял бровь, так что орать отчего-то не осталось сил. Накатила тоскливая, безвольная слабость. Наверное, читалось в этом взгляде, что-то такое, что-то, что подсказывало: этот маленький неприятный человек выносил то и дело скандалы куда острее и страшнее, куда более обоснованные, а не простую детскую истерику; подсказывало, что достучаться не получится даже криками. Особенно криками. — Чем обязан? — наконец, нейтрально поинтересовался редактор, так и не дождавшись от Сашки ни слова, и раздраженно, поспешно стрельнул взглядом куда-то через его плечо. — У меня, если позволите, довольно много работы, поэтому попрошу не задерживать сверх необходимого. Но, конечно, в знак дружбы с Петром Алексеевичем обещаю постараться вам помочь, чем могу. Редактор снова посмотрел куда-то мимо него, и Саша, проследив его взгляд и стремительно обернувшись, с удивлением заметил сидевшего в кресле у дальней стены человека, на которого поначалу не обратил никакого внимания - просто потому что сразу повернулся к той части кабинета спиной как вошел. - Добрый день, - сказал Сашка ему растерянно, ощутив жгучую неловкость. Мужчина только нейтрально кивнул, всем своим видом изображая скромного наблюдателя. - Извините, если вам помешал, - добавил он и окончательно потерял к незнакомцу интерес. Тот пожал плечами, мол, уступаю дорогу молодым, как завещала партия, комсомол и дедушка Ленин лично, ничего страшного. Сашка перевел дух и наконец вернулся к цели своего визита. - Так что, ругаться пришли? - участливо подсказал ему Анатолий. Кажется, Анатолий. Предположительно - Александрович. Имя-отчество в Сашкиной голове опять умудрились перетасоваться, как будто ведомые опытной рукой уличного шулера, предлагающего отыскать даму среди трех карт. - Да, - кивнул Сашка решительно. - Нет, - вдруг поправился он и устало опустился на стул напротив А. А., услужливо придвинутый к письменному столу. Он опустил острые локти на столешницу темного дерева и устало потер еще не согревшимися ладонями лицо, словно надеясь взбодриться. Ему бы отыскать в себе хоть немного уверенности и четкого понимания, за чем же именно он пришел сюда. - Анатолий Александрович, - тихо и веско начал он, и на лице заиграли желваки, Сашка чувствовал; почему-то это порой придавало недостающей решимости. - Аркадьевич, - снисходительно поправил его тот и выжидающе кивнул, призывая продолжить. Сашка тоскливо уперся взглядом в стену, проследил ход трещинок в старательно отштукатуренной стене. Собрался с мыслями. - Я, собственно, по поводу статьи. Ну, статьи. - Это-то понятно, - хмыкнул тот. - Но вы же понимаете - свобода слова, все дела, все равны между собой и нет кого-то, кто ровнее. Вы имеете право напечатать роман - любой, хоть целиком написанный трехэтажным матом. Но и любой имеет право о вашем детище высказаться. - Да это ясно, - отмахнулся Сашка. - Я ничего не имею против этой статьи. Я бы даже сказал, что почти польщен - давно я у Уточкина таких острых выпадов не читал, - это признание, которое должно было прозвучать небрежно, словно он был куда выше всего этого, прозвучало, конечно, довольно жалобно. - Но я, собственно… - Сашка замялся. Он понимал, что теперь, когда он действительно сидел в этом кабинете, отвлекал человека от работы и другого посетителя - и все, чтобы потребовать к себе внимания! - план казался не таким уж хорошим. Отвратительным, если честно. Но идти на попятный было бы, наверное, еще глупее. - В общем, - собрался с силами Сашка, - я бы хотел еще мнения. Хотя бы чьего-нибудь, хоть сколько-нибудь профессионального. Чтобы понимать - мне вообще есть, куда двигаться, или… Он не договорил и только снова неопределенно махнул рукой. - А от меня вы чего хотите? - уточнил тот деловито. - Не знаю, - честно признался Сашка. - У вас только Уточкин про меня писал? Редактор кивнул. - По крайней мере, пока. - Тогда… Ну, тогда я бы хотел хоть чьи-нибудь контакты. Связаться с кем-нибудь еще, попросить поговорить со мной… Сашка затих, ощущая, настолько бестолковой была его просьба. - Вы же понимаете, - неожиданно мягко ответил ему тот, почти с сочувствием в голосе, - я не могу раздавать направо и налево координаты моих сотрудников. Максимум, что могу - несколько электронных адресов, ничего больше, но вам самому придется убеждать их. - Спасибо! - Сашка аж просиял от облегчения - за последние несколько минут он настолько глубоко разочаровался в себе и своей идее, что и на такое одолжение не рассчитывал. И не потому что Анатолий Аркадьевич смотрелся мелочным карьеристом прямо высунувшим свой мясистый нос со страниц гоголевских сочинений, а потому что это было попросту здраво. - Знаете что, - неожиданно повинился Сашка. - Извините. Это было очень незрело - вот так к вам вламываться с непонятными претензиями. Тот только отмахнулся. - Ничего, перерастешь еще эту драму. Сашка услышал легкие шаги и вежливое покашливание за своим плечом. - Молодой человек, может, я смогу вам чем-то помочь? - поинтересовался мужчина. - Я, конечно, не всемогущ, но вы производите на удивление приятное впечатление. А я, знаете ли, всякого перевидал. Сашка неудобно извернулся на стуле и принялся изучать его снизу вверх; ракурс был неудобным - впрочем, как и положение. Это был жилистый мужчина лет под сорок, выше Сашки, наверное, на добрую голову, с узким внимательным лицом и гладким высоким лбом, небрежно расчесанными на косой пробор густыми русыми волосами; на щеках золотилась трехдневная щетина, казавшаяся на пару тонов светлее волос, с небольшим отливом в рыжину. Выпуклые, глубоко посаженные светлые глаза внимательно глядели на мир, а у уголков губ наметились едва заметные морщинки — много улыбался, судя по всему. Нос был чуть вздернутым и прямым, подбородок острым. Сашке человек понравился сразу - было в нем что-то такое спокойное, основательное, лишенное всякой суеты. Такое спокойствие дышало в лице в свое время разве что у некоторых пожилых академиков в университете, когда он еще учился. — Вообще-то молодой человек пришел ко мне, — мрачно заметил Анатолий, как-то крайне неодобрительно глядя на собеседника. Сашка, секунду назад тосковавший из-за неловкости положения, теперь даже несколько опешил от такого поворота событий, но быстро опомнился. - Ничего мне наверное не надо, - решил Сашка, чувствуя, что все отчаяннее мечется. - Один-то отзыв, - он криво ухмыльнулся, - я уже получил. А Леонид Сергеевич — конечно, критик от Бога, пусть все мы знаем, что он никогда не написал ни одного доброго слова ни в одной из своих рецензий. Мне иногда кажется, что самая хвалебная его рецензия будет выглядеть как пустой лист. Так что наверное я зря все это затеял. Стоявший у него за спиной мужчина на последних фразах едва слышно засмеялся - едва слышно, но Сашка услышал и изумленно поглядел на него. Ничего уж такого смешного он не сказал, между прочим. - Не боишься, что до него слова дойдут? - снисходительно спросил незнакомец, всё еще улыбающийся - улыбка на его лице гасла медленно, мягко, словно свет уходящего дня. - А чего мне бояться, - Сашка с вызовом пожал плечами. - Тот уже все что мог, сказал. Хотя мне кажется, что если Леонид Сергеевич в жизни проницателен хоть в половину того, каким он предстает в своих статьях, то он должен прекрасно знать за собой подобное качество - я имею в виду, некоторый, э-э-э... негативизм. Так что, вы действительно готовы дать мне чей-нибудь адрес? - он вновь поглядел на Анатолия. - Ты уверен? - спросил тот. - Подумай. Они не обязаны тебе отвечать будут. И люди они занятые. - Да что думать-то. Недочеты я и сам могу назвать, конечно, не так жестко, как Уточкин, но о плюсах, разве я могу объективно судить о плюсах? Я же не могу даже понять, есть ли они там вообще! То, что мне написанное нравится, может объясняться тем, что я это и писал. Привязался. Словом, я субъективен. - Есть, есть там плюсы, - похлопал его по руке редактор. - Перестань себе забивать голову глупостями. Не напечатали бы тебя иначе - если б там ничего не было. Ну, критика, ничего, её даже на романы Тургенева писали. - А хочешь, - вкрадчиво начал вдруг второй и даже ненавязчиво, почти покровительственно опустил ладонь Сашке на плечо. - Я могу тебе даже с самим Уточкиным встречу устроить. В конце концов, что, зря я с ним на короткой ноге? - Вы? - Саша поморгал, растерянно глядя ему в лицо. Для это приходилось задирать голову, и это было довольно непривычно, но почему-то необходимость заглядывать в лицо этому странному приятному человеку снизу вверх отторжения и раздражения не вызывала. - С Уточкиным? - Так что. Хочешь? - Да. Нет, - он потряс головой. - В смысле, конечно хочу, это же Уточкин - а кто не хочет-то; это здорово, я был бы счастлив поговорить с таким человеком, но я ведь о другом прошу. В конце концов, конкретно мой роман мы уже с ним обсудили, хоть и в одностороннем порядке. Да и, - Сашка приуныл, - после всего написанного я искренне сомневаюсь, что он бы захотел со мной говорить. Я явно произвел на него плохое впечатление. - Поверь, сейчас лично на меня ты произвел впечатление крайне разумного юноши. А судить человека исключительно по его первому роману - даже хуже, чем судить сам роман по обложке. Особенно учитывая, как их нынче паршиво делают. Сашка неуверенно улыбнулся. Он неожиданно не мог отвести взгляда - сквозило в чужих движениях что-то такое несомненно уверенное, знающее, расслабленное, что хотелось следить за этими жестами. А потом наконец грустно продолжил: - Ладно, придется мне жить в неведении относительно того, что делать дальше со своим желанием писать. - Я советую тебе все же не отказываться от моего предложения, - тот похлопал себя по карманам, вытащил клочок бумаги и, нацарапав на нем ряд покосившихся цифр бесцеремонно экспроприированной ручкой, протянул Сашке бумажку с номером телефона. - Зачем вам это делать? - не удержался тот. - Мне скучно, - пожал плечами мужчина. - А так хоть понаблюдаю. - Он не захочет со мной разговаривать. Ему-то это совсем не нужно, он, небось, устал от истерик авторов. - Ему тоже не помешает развеяться. Не волнуйся, я его уговорю. В этом я действительно неплох. Сашка импульсивно пожал крупную горячую ладонь в приступе неожиданной благодарности, накрывшей его без всякого предупреждения.