Постельная сцена

Зима в тот год стояла злая, обворожительно красивая, очень снежная. Мороз трещал, кололся смерзшимися льдинками, обдавал лицо стылым ветром, сыпал пригоршнями обжигающего острого снега за ворот, обдирал снежной крупой по щекам, так что лицо горело, как два пионерских костра. Тощий Сашка мерз в дни ударных морозов просто нечеловечески и регулярно тосковал из-за необходимости выходить из дома до начала весны. Но встреча с Уточкиным была одним из тех событий, которые он не пропустил бы, даже если за окном медленно потекли бы раскаленные реки, а птицы бы принялись ходить пешком по земле - просто потому что такое никак нельзя было пропустить. Даже если Сашкина писательская карьера стремительно, с грохотом, как повозка, увлекаемая понесшей лошадью, стремилась в никуда, он все равно не мог не встретиться с человеком, чей голос он так привык слушать за последние годы. Годы, что он готовился, грезил о публикации и с трепетом ждал, что и его самого однажды прочтут. Ну что ж, прочесть-то его прочли. Недаром во всех сказках героям наказывали быть осторожными в своих желаниях - просто потому что те имели свойство сбываться, и задним числом никакая древняя сила и никакое своеовольное мироздание не собиралось интересоваться первоначальным замыслом. Сашка тоскливо подумал, что ему бы действительно сейчас не помешал какой-нибудь волшебный помощник, чтобы запретил ему человечьим голосом лезть за ограду очередного сада или хотя бы просто прикидываться больным по телефону перед своей начальницей. Помощника не было, даже самого завалящего, так что нужный дом он отыскал с трудом: в новом районе типовой застройки голова кругом шла от хоровода одинаковых безликих многоэтажек, неуклюжими коробками разбросанных по полупустому пространству. Сердце при виде мозаики одинаковых пейзажей, лишь слегка перемешанных между собой, сжимала когтистой лапой тоска. Сашка совсем запутался в одинаковых домах, замерз просто чертовски, пока отыскал нужный подъезд одной из коробок, и проклял все на свете, особенно — того мужика, который соизволил дать ему адрес и номер квартиры, но ничего не сказал про подъезд и этаж. Он ненавидел высчитывать этаж нужной квартиры, как на уроке математики. Тревога скреблась где-то в горле: если тот забыл о таком пустяке, то не забыл ли он договориться с самим критиком? И вообще, вдруг его сейчас вытолкают взашей обратно в этот промозглый ад, в котором губы леденеют быстрее, чем у трупа?.. Вернее, даже не так. Никаких опасливых «вдруг» за прошедшие три дня даже и не осталось в его сознании, осталось только живучее, жгучее предчувствие полного провала и унижения. Вполне возможно, что прямо с порога. Он уже несколько раз в красках представлял себе, как позвонит в дверь, а потом, испугавшись, позвонит еще раз, смелее, чтобы не успеть передумать. И дверь откроет он, этот страшный и прекрасный человек с едким языком, его кумир и его же кара небесная, призванная одернуть его, зазнавшегося мальчишку с непомерными амбициями, сдернуть с подступов литературного Олимпа, на который он дерзнул самовольно влезть. Приподнимет бровь, с вежливым интересом глянет на Сашку и скажет, что пиццу он не заказывал. Или нет, спросит, что нужно «молодому человеку», а когда он, Сашка, представится, то просто усмехнется — усмешка в Сашкином воображении рисовалась неприятная, злая — и молча захлопнет дверь. Клоунов, мол, не вызывал, можете быть свободны. Иногда, когда тревога слегка ослабляла свою цепкую хватку, Сашка фыркал про себя, что слишком у него богатая фантазия и склонность драматизировать — не зря же он писатель. Считает себя писателем, мрачно одергивал он себя почти сразу же и припоминал что-нибудь особо едкое из статьи, которую он с чудовищным мазохизмом перечитывал несколько раз и помнил теперь некоторые пассажи оттуда вообще наизусть. Пару раз они ему даже приснились, вложенные в уста безликих прохожих из сна или наоборот - в уста действительно важных для него людей. Честно говоря, он даже не знал, что сказать Уточкину, и не слишком вообще об этом задумался. Тот настолько разнес его в пух и прах, показывая, что у того нет ни малейшего шанса даже приблизиться к уровню средних, но все же писателей, что спрашивать о возможных достоинствах было бы попросту глупо. Как и спрашивать, на что ему особенно обратить внимание при дальнейшей работе. Дальнейшей работе!.. Как будто там могла быть какая-то дальнейшая работа. Вообще когда-нибудь. Да ему сейчас скажут, чтобы он употребил клавиатуру как-нибудь порациональнее для современной литературы. Например, поиграл бы с ее помощью в стрелялки. Ага. Честно говоря, Сашка нафантазировал столько ужасающих вариантов этой встречи, что вряд ли в реальности могло случиться нечто худшее. Так что в какой-то момент он махнул на это всё рукой и стал думать о предстоящем как о своеобразном свиданием с безжалостной, своевольной судьбой, с со случайностью. С этой не слишком утешительной мыслью он набрал код от подъезда, любезно сообщенный ему представителем Леонида Сергеевича, поблагодарив всех богов, темных, светлых и давно забытых, за то, что не пришлось звонить в квартиру и унижаться уже сразу по домофону. В подъезде было тепло и приятно тянуло свежей выпечкой из какой-то квартиры, так что продрогший Сашка просто одурел от накатившего на него простого физиологического счастья, и даже страшная встреча перестала ему рисоваться в таком мрачном свете: разве могут его выгнать из такого дома? Теплого, светлого, чистого? В подъезде и правда было очень чисто для зимнего времени, шашечка подъездного кафеля подмигивала своими чистыми шахматными клетками. Пожилая консьержка в телогрейке с любовно вывязанными вручную цветами на ней разгадывала кроссворд, приспустив свои очки на кончик носа. Заслышав звук открывающейся двери и Сашкины шаги, она подняла голову и внимательно глянула на него. Тот неуверенно улыбнулся в ответ, растирая пламенеющие щеки. — Молодой человек, вы к кому? - спросила она строго. — Добрый день, — Сашка стянул перчатки и размял задубевшие пальцы. Он чувствовал, как согревается в этом живительном тепле, а у него из-за ворота распускает руки уличный холод, стремясь расползтись по стенам и квартирам, занять как можно больше места. — Я в пятьдесят седьмую, к Леониду Сергеевичу. — Проходи, — смилостивилась та и кивнула в сторону лифтов. — Спасибо, — он улыбнулся в ответ уже немного смелее и направился к лестнице. Лифты, эти дребезжащие консервные банки, он с детства терпеть не мог, да и надеялся успокоить нервы за то время, что доберется до третьего этажа, который он в итоге мучительных математических операций определил как нужный. Но, конечно, это не помогло. Конечно, за эти полторы минуты он разволновался только сильнее, так что его даже посетила предательская малодушная мысль о капитуляции и побеге. Так просто было развернуться и преодолеть несколько лестничных пролетов, на которых отчаянно пахло сигаретами и тяжелой домашней едой. Поэтому выпуклую, будто любопытный черный глаз, кнопку звонка он нажал быстрее, чем успел окончательно испугаться. В общем-то, быстрее, чем успел подумать, что же сказать. Быстрее, чем он просто успел подумать. Что ж, хоть в чем-то в своих сценариях он не ошибся. Зато ошибся с остальным. Дверь открыли довольно быстро — значит, ждали. Как только она распахнулась, выпуская на лестничную клетку отблеск домашнего желтого света, Сашка набрал воздуха, чтобы поздороваться. А потом с шумом выпустил. — А, — только и сказал он. — Ага, — добавил он упавшим голосом. Он просчитал все варианты, кроме самого, черт возьми, элементарного. Очевидного даже. Будь он на месте читателя собственной истории, то, конечно, догадался бы еще тогда, в предыдущем эпизоде. Ну конечно. Конечно. Черт возьми, только в дешевых романах люди ведутся на такое: «Я его агент, я хочу понаблюдать». Ага. Только вот из собственной жизни перспективу перекашивает, и невозможно угадать то, что кажется очевидным стороннему наблюдателю. И все равно, господи, да как ему в голову не пришло, что это просто даже смешно? Встретить «агента» Уточкина и получить такое действительно щедрое и безосновательное предложение? Уточкин, конечно, знаменитый критик, пишет в несколько журналов, но все же не такая он и звезда, чтобы у него был мальчик на побегушках. Очевидно, что сам Уточкин и соизволил его пригласить. — Зачем? — только и спросил Сашка после секундного молчания, глядя тому в лицо и стараясь сохранить хотя бы видимость присутствия духа. Леонид Сергеевич же смотрел на него своими любопытными светлыми глазами, немного по-птичьи склонив голову набок. Едва ли не забавлялся. — Зачем вам это? Недостаточно поглумились? — сощурился Сашка, и вся его робость куда-то испарилась, будто сдутая Коньком-Горбунком с котла с молоком пена. Осталась только злость и жгучая, немного детская обида, похожая на то чувство, которое охватывало его, когда он незаслуженно разбивал коленки на ровном месте. — Решили «развлечься и понаблюдать»? — Сколько яда в одном мальчике, — усмехнулся тот, но совсем не зло, а почти так же, как в их недавнюю первую встречу в редакции. — Проходи, Александр, — он посторонился. — Если это не псевдоним, конечно. Сашка порывисто мотнул головой. И вошел, немного втянув голову в плечи, хотя еще секунду назад был свято уверен, что развернется и гордо уйдет. С идеально прямой спиной и гордо вздернутым подбородком, не то что бы как победитель, но хотя бы как не слишком отчаянно проигравший. Он принялся неловко стаскивать ботинки и чуть не сгорел со стыда под этим пристальным взглядом, который ощущал не то что затылком, как обычно пишут в книгах, а всем телом. В движениях сразу проклюнулась уснувшая недавно было юношеская неуклюжесть, пальцы слушались плохо. — Так зачем? — нарушил он все-таки тишину, повисшую в прихожей, развязывая слишком затянувшийся узел. — Зачем я пошел таким сложным путем? - уточнил тот. — Ну, — Сашка выпрямился, мотнул головой, отбрасывая отросшую челку с глаз, — зачем вообще это все? Вам это зачем? Вы же мне, — он невольно улыбнулся, втайне гордясь, что голос у него по-прежнему тверд, — целую статью посвятили. Что, недостаточно? Не все высказали? Тот пожал плечами. Выдержал садистски томительную паузу и еще раз пожал плечами, словно эхом предыдущего движения: — Ты наверное догадался - развлечься. И не только, пожалуй что. Ты мне понравился: ты хорошо держался, ты не опустил рук и не закатывал истерик. Это важно, иногда даже важнее твоих литературных талантов. А то, знаешь ли, зачастую хорошие писатели оказываются редкостным дерьмом, и тогда ничто не в состоянии помочь им преодолеть вставшие перед ними сложности. — Вы намекаете, что я писатель плохой? Уточкин вдруг невольно фыркнул, совершенно не так, как мог ожидать Сашка от этого взрослого и умного человека. Ну ироничная улыбка, ну мизантропичная ухмылка — они бы подошли, но не это же. Зато лед определенно треснул. Или тронулся - тут ведь как посмотреть. — Во-первых, ты, конечно, еще не писатель толком. Изданная в твоем возрасте книжка — это хорошо, замечательно даже, это очевидная удача, но все-таки недостаточно. Надо писать еще, если, конечно, ты не надеялся стать автором одной, той самой, книги. Вроде Харпер Ли или кого-то еще. Потому что в таком случае план не удался — книга все-таки не того уровня. Не “того самого”, если точнее. — Продолжать писать? — переспросил Зеленый. — Это мне-то, «призванному, кажется, утянуть нас всех на самое дно прямым рейсом»? Леонид Сергеевич слегка поморщился, словно Сашка слишком агрессивно размахивал его же собственным оружием. — Знаешь, я был немного не в духе, — достаточно правдоподобно сознался тот и немного помолчал. — Собственно, я потому тебя и позвал, раз судьба так щедро привела тебя ко мне, когда я уже почти раскаялся в содеянном. Но ты, конечно, имей в виду, что логическое ударению тут все-таки падает на слово “почти”. Так вот, я почти хотел тебе сказать, чтобы ты из-за одной какой-то статьи не опускал руки, потенциал есть, и тебе определенно надо работать и расти. Все вот эти быстрее, выше, сильнее, только в переложении на усидчивость. — Потенциал? — горько хмыкнул он. — Видимо, романов через двадцать я, по-вашему, стану не так безнадежен? Когда выпишу своего Ганса Кюхельгартена?* - Какой образованный мальчик, - покачал головой тот почти умиленно. - Вспомни, как ты говорил, что единственная возможная положительная рецензия от меня — это чистый лист. Так что не веди себя как институтка и не заламывай рук. Он замолчал и направился куда-то по короткому коридору, махнув рукой, приглашая, тем самым, следовать за собой. Сашка неуверенно прошел за ним в кухню. Уточкин — Семенов, неожиданно все же решил про себя Сашка, сбитый с толку этой своеобразной доброжелательностью, которой он не мог себе вообразить в давно знакомом ему через страницы Уточкине, — подвинул к столу высокую табуретку и предложил присаживаться. Включив лукаво поблескивающий в углу чайник, сел напротив, сложив руки. — Итак. Ты хотел поговорить о возможно имеющихся плюсах. Сашка кивнул, пытаясь расслабиться. Увы, все равно избавиться от ощущения, будто он беседовал с намеревающейся его укусить гадюкой, до конца так и не удавалось. Отвести взгляда от умного породистого лица - тоже. Было в нем по-прежнему что-то такое, что привлекало внимание, просило не то восхищаться, не то жадно учиться. — Так они есть? — все же переборол себя он и разлепил пересохшие губы. Возможно, агрессия, почти подростковая, была не лучшим вариантом, но он чувствовал потребность отвечать, а не просто выжидать и смиренно кивать. — Вполне, — спокойно ответил тот. — У тебя есть стартовая площадка для развития: тебя уже знает издательство, знают и читатели. Поэтому есть куда стремиться, и есть нижняя планка, с которой ты всегда можешь сравнить себя. И, если честно, ты вряд ли когда опустишься ниже неё - просто потому что первые романы это нечто совершенно особенное, и они всегда сырые. Если, конечно, не писать его десятилетиями, но это не твой вариант. И в идеале ты должен расти, а сознание успеха — а опубликоваться с первой попытки это успех — должно помогать тебе. Что касается самого романа: во-первых, словом ты действительно владеешь хорошо, некоторые метафоры даже непозволительно хороши, но перестань заигрываться, я серьезно. Это, может, и нравится неоперившимся читателям, чувствующим себя интеллектуалами благодаря нагромождению сложных слов в изощренных конструкциях, но прочих утомляет. Тем более что ты не так уж часто хватаешь лишнего, так что следить за собой тебе придется не так уж строго. Но обязательно, слышишь? Сашка заторможенно кивнул. Уточкин чуть-чуть помолчал. О чем-то задумался. — Во-вторых, сюжет у тебя местами провисает. Конечно, ты можешь сказать, что кого вообще со времен Джойса в литературе может волновать сюжет, но не забывай — люди нынче избалованы масс-медиа, где все средства нацелены на одно: развлечь. Развлечь фильмом, книгой, игрой. Не начинай работать, пока ты не придумаешь скелет своей литературной химеры, смелее используй драматургическе приемы, выверенные столетиями театра и десятилетиями кино. Цепляй читателя с порога, не гнушайся подбрасывать новые проблемы героям и читателю. Ну это ты и сам легко поймешь, если хоть что-то почитаешь на тему. — Леонид Сергеевич, очень многое додумывается в процессе работы, — возразил чуть расслабившийся Сашка, но к сведению сказанное принял. Обязательно почитает. — Когда ты начинаешь работать с героями, то в какой-то момент понимаешь, что они, в своей логике могли поступить только так, а не иначе, и они сами выстраивают некоторые сюжетные ходы, — он осекся и сложил руки на столе, так как от волнения принялся жестикулировать слишком экспрессивно. — Давай просто Леонид, без отчества. Мне все-таки далеко не шестьдесят, хотя, наверное, по твоим меркам моя жизнь уже кончена. Сашка несмело кивнул в ответ, принимая предложение. Потом спохватился и наоборот, помотал головой, решив, что это могло выглядеть ответом на второе заявление. Старым Леонид не был вовсе. Неуловимо грустным и усталым - это да, пожалуйста, сколько угодно. — Так вот, — продолжил тот, поднимаясь с места и принимаясь разливать чай в две кружки. — Я понимаю твой восторг от того, что герои получаются настолько хорошими, что подсказывают тебе, чем же может окончиться их история. И из-за этого восторга тебе подобное кажется правильным. Но поверь, заранее продуманная, целиком выстроенная идея в конце выглядит зачастую куда сильнее. Знаешь, например, в некоторых героях, про которых вроде бы с самого начала ясно, что они обязаны умереть, просыпается такая жажда жизни, жизнь так ласково улыбается им в ответ, что, читая, начинаешь сомневаться: а вдруг? Вдруг ошибся? Потому что все говорит о том, сами эти герои говорят, что счастье возможно. И тут два пути. Если ты сам пишешь таких героев и ты готовил им драму, но в процессе заразился их хрупким счастьем, то, конечно, ты подаришь им чудо, оставив хороший финал. Потому что тебе кажется это правильным для них, тебе кажется, что логика это подсказывает. Но настоящая, хорошая литература, она призвана давать сильные чувства и иногда — сильные уроки. И для этого приходится иногда отбрасывать всякое сострадание и следовать тобой же прописанному року. Представь себе, что было бы, если бы больные Ремарка выздоравливали? Если бы отважные герои-революционеры побеждали, и им бы не приходилось платить за это своим счастьем или жизнью? Сашка растерянно кивнул в ответ. Отхлебнул обжигающего чаю, так что ошпарило язык, и осторожно спросил: — Скажите, а вы сами пытались писать? — он пытливо глядел в резко замкнувшееся лицо Леонида. Губы у того поджались, брови едва заметно скользнули навстречу друг другу, разрешаясь хмурой складочкой над переносицей. Потом тот вздохнул, тоже сделал глоток, крепко сжимая кружку, словно мечтая, чтобы там оказалось что покрепче. — Да. Было дело. В молодости. Далекой-далекой молодости. — И вы… — Не будем об этом, — решительно отрезал тот. — Ты же не меня обсуждать пришел? — Простите, Леонид Сергеевич. Спасибо вам. Если бы не вы — а я, честно говоря, не представлял, о чем можно с вами говорить после статьи, вы уж извините, — я бы еще очень долго занимался бы самоедством вместо дела. Тот раздраженно оборвал его кивком и обхватил пальцами кружку, не то ища в толстом керамическом боку тепла, не то — уверенности. — Продолжим. Есть еще и любопытное «в-третьих»: людей ты пишешь хорошо, местами очень хорошо, местами, конечно, ляпаешься и перевираешь характеры от попыток в излишнюю изощренность и нетаковость, но как только дело доходит до людей не самих по себе, а в отношениях друг с другом, особенно романтических - вот тут и начинаются огромные дыры и перекосы. То в тебе прорывается склонность драматизировать все, как в классических романах определенного сорта, то вдруг сложный клубок чувств скатывается на уровень отношений школьников. И если первое пройдет со временем, когда перестанет казаться, что ты мог выразить свою мысль недостаточно ярко, что читатель мог и не уловить всей глубины страданий героев, то вот от второго можно избавиться только при помощи жизненного опыта, этакой прививки от наивности. — «Мой диагноз — не перебесившийся пубертат»? — процитировал Сашка одно из самых больных мест. — Ты так и будешь попрекать меня моими же словами? - поморщился тот. - Изощренная месть, туше. Допустим, пубертат-то уже перебесился, но серьезных чувств, сдается мне, ты в жизни испытывал мало. — Откуда вам знать, что я там и когда испытывал? - ощерился Сашка мгновенно. Он и так после статьи много думал - и много именно о своих странных отношениях с Олькой. Она же была ужасно хорошая, и порой его почти душила нежность к ней, но чаще он задавался вопросом, зачем они все еще пытаются быть вместе, когда обоих очевидным образом жизнь вокруг и внутри себя увлекает куда сильнее. Наверное, по привычке. Он много об этом думал, очень много - и не хотел думать об этом и теперь, когда ему так мягко и внимательно смотрели в лицо, словно видели насквозь. — Саша, — его имя из его уст звучало как-то удивительно мягко и естественно, — у тебя девушка есть? — Есть, — насторожился он еще сильнее, не предчувствуя ничего хорошего. Хорошо тот хотя бы не спрашивал, не была ли связана его литературная беспомощность, например, с сомнениями в собственном увлечении девушками (эти мысли Сашка давил в себе старательно все последние месяцы, считая, что в его окружении просто было слишком много людей самых… разных взглядов и он просто невольно повадился примерять их мироощущение на себя). — Давно? — Почти два года как. Уточкин глубокомысленно кивнул. — И, конечно, вы друг другу не изменяли, и все у вас, голубков, хорошо и гладко? Сашка с вызовом кивнул. Ему не нравилась тема, но еще меньше ему нравились эти вкрадчиво-снисходительные интонации. И собственные панические мысли на заднем плане. — Судя по тому, что я прочел, то ты не очень хорошо понимаешь, что такое любовь. Вернее, каких-то её разновидностей кроме самой возвышенной и платонической, а ты ведь не о ней пишешь и не её читатели твоего сегмента литературы ищут. Агапэ это похвально, но только не тогда, когда ты старательно пытаешься продать его под видом Эроса. Или других вариантов помимо унылой полуравнодушной идиллии. Но это еще полбеды, потому что можно напрячь свое пылкое юное сердечко и вообразить себе страсть страстей. Но ты совсем себе не представляешь, что это такое, когда любят тебя такой вот любовью, в которой есть место желаниям. И этого у тебя вообразить не получилось откровенно, а потому и не получилось написать. — Может, я так вижу? Может, я хотел именно так показать? — он почувствовал очередной всплеск словесной агрессии, которую не мог подавить, к своему стыду. — Я художник, я так вижу? — передразнил Уточкин довольно беззлобно. — Отличная отговорка. Но на фоне всего остального в твоей книге, любовь выглядит у тебя слабо. А уж тем более — страсть, то исступление, с которым, как подразумевалось, герои любят друг друга. Больше похоже на оторванные от жизни и живых людей фантазии. — И что же вы предлагаете? Набраться жизненного опыта? Изменить? Пару раз разбить себе сердце для профилактики? Найти себе кого-то, кто будет меня боготворить? Сашка был готов продолжить полунасмешливую тираду, но ответ его слегка обескуражил: — Да, примерно так. — То есть, вы серьезно? — Ты же хотел знать, что тебе делать дальше. — Ну, я явно не ожидал совета пуститься во все тяжкие. — Этого я тебе не предлагаю, — покачал головой тот. — Как и не предлагаю записываться в бабники. Но я бы мог тебя научить тому, чего тебе не хватает. — Вы же не писатель, сами сказали, — сощурился Сашка. - По крайней мере, не готовы обсуждать свое творчество и, видимо, опыт. Уточкин только улыбнулся в ответ. Иронично, с насмешкой, в этот раз именно так, как Сашка старательно себе и воображал в эти три дня. Ну хотя бы не зря. Под ложечкой тревожно засосало, ни к чему хорошему разговор не шел. — Нет, мальчик. Я не хочу учить тебя писать. Ты и сам хорошо играешь словами. — Чему же мне учиться? — он явно чувствовал подвох, но не мог удержаться от вопроса, к которому его так нагло подтолкнули. — Чувствовать, — пожал плечами тот. — Очень просто, — предупредил он его вопрос. — Надеюсь, ты не нетерпимый узколобый мальчишка и не ханжа, и не будешь оскорблен моим предложением. — И что же за предложение? — Ты пишешь небольшой рассказ о любви, простой, буквально на пару страниц. Даже если почти все эти страницы будут чистой воды текстовой порнографией, как тебе угодно. После чего ты спишь со мной, — без тени смущения произнес тот, — полагаю, одного или двух раз будет более чем достаточно, — буднично продолжил он, и от такой наглости Сашка не сразу нашелся с ответом. — После чего, хорошо все обдумав и прочувствовав, ты напишешь эту историю еще раз. И если в ней благодаря этому что-то изменится, хоть слово, то покажешь мне оба варианта, и мы поговорим. — Ого, — только и сказал Сашка. — Вы что, серьезно? Предлагаете мне не просто изменить моей девушке, но и еще и с вами? В голове у Сашки, если честно, звенела оглушительная пустота, не было даже места злости, которую, он, наверное, должен бы был чувствовать. — Стоп, — Леонид поднял ладонь. — Стоп. Я предлагаю тебе эксперимент, вот и все. Настоящую измену должны скреплять хоть какие-то чувства. Я просто дам тебе материал к размышлению. Можешь считать это сделкой. — А вам-то какая выгода? Было почему-то очень страшно; очень любопытно и очень-очень сложно. Потому что то, что предлагал Уточкин, было само по себе достаточным вызовом, так еще оно и било прицельно прямо в сердце всем его сомнениям, отбрасывавшим острые тени на его жизнь. Наверное, было бы честнее и правильнее сразу покрутить пальцем у виска и как можно жестче отвергнуть это предложение. Старательно обрезать при помощи бритвы Оккама, что бы не дай бог эти очевидно лишние в его мыслях сущности не стали множиться. — Ну, во-первых, выгода самая прямая — у моего организма тоже есть свои потребности и радости, а ты молод и хорош собой, не буду скрывать. Сашка невольно вздрогнул. Чувства его одолели сложные. Снова страшно. Еще - приятно. Еще проснулось недоверие. Еще… - Во-вторых, - продолжил тот спокойно, - мне любопытно посмотреть, смогу ли я тебе что-то объяснить, а ты — понять и сделать шаг вперед. Потому что ты этот шаг при наличии необходимых условий сделать способен, я уверен. Да и вообще, мне кажется, ты и сам можешь измыслить много поводов, как для меня, так и для себя. В конце концов: «Если вы хотите всерьез разочаровать родителей, а к гомосексуализму душа не лежит, идите в искусство», как говорил Воннегут. Ты же можешь попробовать и то, и другое. Сашка задумчиво прикусил губу. Сказать, что разговор закончился на ошеломительной ноте, значило ничего не сказать. Эта мысль его неожиданно развеселила: — Знаете, а вы умеете завершить сцену острым моментом. Кажется, как минимум этому мне у вас стоит поучиться. Леонид только приподнял бровь в ответ. После чего добавил: — Чего тебе терять. Подумай. И запиши мой номер на всякий случай. Пролежав полночи без сна в странном оцепенении, когда под боком у него мирно дышала оставшаяся на ночь Оленька (слава богу, в этот вечер они оба были слишком уставшими), и обдумав все возможные варианты, целые веера возможностей и разворачивающиеся каскады возможных последствий, он вдруг не выдержал, нашарил телефон на тумбочке и поспешно набрал сообщение. Кнопка «отправить» была нажата так же, как днем была нажата кнопка звонка — прежде, чем он успел подумать. Сашка резко выдохнул и рассеянно отбросил телефон обратно на лакированную поверхность. В конце концов, этот способ часто для него работал неплохо. А чем дольше он стал бы думать, тем тяжелее бы далось ему решение - абсолютно любое, такова уж была его натура. Телефон скорбно запищал, сообщая об успешной доставке. На экране в темноте потухло одинокое «Согласен», которое он отправил в девственно-пустой диалог с Уточкиным. _______________________________ *Ганс Кюхельгартен - первая поэма Гоголя, которая была воспринята очень плохо.