Постельная сцена

Сказать, что уже наутро Сашка проклял себя - значило не сказать почти ничего. Это не было как в кино или в книгах, когда герой не помнил о случившемся накануне, и только потом понимал, что же, собственно, наделал - нет, все было совсем не так. Сашка проснулся с ясным, выкристаллизовавшимся за ночь ощущением надвигающейся катастрофы, и лежал, расфокусированным взглядом уставившись в потолок, как в хрустальные сферы небес - а в них медленно, но отчётливо наливались свинцовой тяжестью тучи, собираясь над его головой. Впрочем, не склонный к самообману, Сашка признал через какое-то время, что в нем смешалось нечто более сложное, чем просто пронзительная и ясная паника с примесью раскаяния. Он чувствовал нервное возбуждение - вполне закономерное - но с тревожной нотой какого-то… предвкушения, что ли. Похоже было на то сладкое, страшное чувство, когда перегибаешься через перила над огромной высотой и невольно представляешь себе, как мог бы упасть, и короткие волоски на загривке приподнимаются в сладострастном ужасе. Вот это было оно, то самое чувство. Немного азарта, немного ожидания, чуть-чуть надежды, твердое сознание неизбежности. Вариант отказаться и послать Леониду новую смску в знак капитуляции казался неприемлемым, так что этот вариант Сашка отверг почти сразу. Он со вздохом потянулся и сел на постели. Сашка задумчиво водил ручкой по пустому листу бумаги перед собой, оставляя тонкий, спотыкающийся след из линий. Уже давно стало очевидно: ничего хорошего он здесь явно не напишет. Весь день ничего, решительно ничего не выходило - на работе все валилось из рук, и хотя Сашка чувствовал себя на удивление уравновешенным и равнодушным к происходящему, внимание постоянно подводило его в мелочах, и он то и дело забывал принести счет или положить вторую ложку сахара, о которой его специально просили; белые чашки плохо слушались горячих неловких пальцев и с противным звуком царапали такие же белые блюдца. Обещанный Леониду текст даже не набрасывался своим смутным силуэтом, слова попросту не ложились вместе, не сплетались звучащими предложениями, только спотыкались и сбивались в угловатую кашу плохо пригнанных слов. Начал он с того, что перед работой на добрых полчаса впал в прострацию перед девственно-белым вордовским листом, в котором взгляд терялся, как в бескрайней заснеженной равнине, у которой не было конца и начала. И у его текста их не было тоже. На работу он ушел в мрачном расположении духа, не написав ни строчки и чувствуя, что замер в этом неудобном, недобром состоянии надолго, и это было так чертовски странно - последние годы писать было так же просто и так же важно, как дышать. А теперь всё было так, словно доктор сердито велел ему “дышите” и ожег спину холодным кружком стетоскопа, и дыхание сразу встало поперек горла, хриплое и насквозь искусственное. Сашка невесело ухмыльнулся себе под нос - что ж, в конце концов, хотя бы его больные метафоры остались при нем, пусть теперь он и описывал, анализировал в них свою жизнь, а не рождал крохотные новые вселенные, как от него требовалось. Он сидел над бумагой и по-прежнему было все так же сложно; слова разваливались, просыпались пустой шелухой сквозь пальцы, отказывались собираться во что-то осмысленное. Обиднее всего было то, что Сашка чувствовал, что хочет написать что-то такое, особенное, у чего потом не захочется выправить не единой буквы, даже если что-то в нем самом радикально изменится. Не то что бы он в это всерьез верил, конечно, но все равно хотелось утереть Леониду нос - Сашку, оказывается, невероятно бесила эта позиция снисходительного и умудренного жизнью умника, хотелось одернуть того хоть чуть-чуть, чтобы тот спустился хотя бы на пару ступеней ниже. Желательно, конечно, кувырком и хорошенько приложившись об эту лестницу спиной - всё еще чисто метафорически, конечно, ага. Сашка же не изверг какой. Только если чуть-чуть. И ведь он не мог так просто и так быстро с этим покончить - от него же требовался написанный, законченный, что немаловажно, текст, а в голове, как назло, звенела отчаянная пустота. Сашке порой начинало казаться, что под этот звон его и станут отпевать - просто потому что он не доживет до конца этой истории. Он, конечно, не слишком-то верил, что подобная живительная терапия, что ему предложил Уточкин и которая встречалась только в дурных романах, моментально излечит его от проблем, и тексты его станут ровными и выдержанными, взрослыми, хлесткими, задевающими в читателе нечто особенное, какую-то струну, но все равно хотелось дать шанс. Себе. Или ему. Или обоим. Вообще Сашка даже не был уверен, что литературно-художественного совершенства можно было достичь и годами практики, что уж говорить об интрижке с мужчиной в полтора раза себя старше? Это явно не было ключом к успеху. И всё-таки отказаться от затеи он не мог. И не только потому что ощутил бы себя последним трусом, а потому что жизнь щедро давала ему тот шанс, о получении которого всегда было страшновато задуматься. Что скрывать, его ведь иногда посещали медленные, тяжело ворочавшиеся внутри мысли о том, что он мог быть и не настолько гетеросексуален, как ему казалось, и он даже почти смирился с этой частью себя, иногда поднимавшей голову и тяжелой когтистой лапой с наслаждением раздиравшей его изнутри. Смирился, но отказывался давать ей волю - потому что это было слишком сложно, слишком страшно, слишком важно, а жизнь была вроде бы и так неплоха, и он не мог найти в себе силы, чтобы так просто это всё разрушить - просто потому что в итоге мог остаться среди дымящихся развалин своей прежней жизни. Пожалуй, он не стал бы спорить, если бы его из-за этого обвинили в трусости. … и всё же, когда Леонид в тот день перегнулся через стол и просто вот так вот, в лоб, предложил ему переспать, Сашкино сердце непроизвольно сжалось, тело отозвалось непредвиденной тяжестью в паху, прострелило сладким волнением, которого он от себя не ожидал. В этой прямоте и открытости было что-то настолько волнующее, что Сашка был поражен - не столько самим предложением, сколько своей отчаянной реакцией на него. Словно он последние годы сидел и ждал чего-то именно такого, сам не подозревая. “Да” хотелось сказать сразу, ни секунды не раздумывая, чтобы только не мучиться - и в кои-то веки пойти на поводу собственных желаний. В конце концов, многие так жили с рождения, не отказывая себе ни в чем, так почему должен был он прятаться от себя? Даже не столько прятаться, сколько попросту отказывать себе в праве на познание себя? Впрочем, всё это сейчас отходило на второй план - не пойдет он к нему без текста. Он вздохнул и нарисовал маленький горбатый трамвайчик среди сосущей пустоты листа. *** Как он добирался до чужого дома, Сашка почти не помнил. Помнил только, что ехал с полусмерзшимся от избытка чувств сердца, которого было страшно даже коснуться - оно отчаянно защищалось, стараясь не чувствовать всего того, что кипело в груди, яростно отвергая все Сашкины попытки заглянуть в самого себя. Страх, волнение, непонятная щемящая надежда, тревожное возбуждение, какая-то странная полубезразличная усталость, накатывающая волнами, захлестывающая с головой; и еще - немного азарта, к вящему Сашкиному изумлению. Добрался до нужной квартиры почти не приходя в себя, позволяя подсознанию вести его; очнулся уже только когда двери лифта с тихим лязгом разъехались, и он обреченно вышел на нужном этаже. Свет на лестничной клетке после безжалостно ярких ламп лифта казался тусклым и тоскливым, не предвещавшим ничего хорошего. Сашка не успел перевести дух, как заметил, что дверь в нужную ему квартиру была приоткрыта, а Леонид стоял в слегка растянутой, но очень уютной домашней одежде и подпирал плечом дверной косяк. От этой картины неожиданно полегчало. По крайней мере, было ощущение, что он пришел к живому человеку домой, такому же человеку из плоти и крови, как он сам; Сашка, если честно, очень боялся, что тот его будет как-то встречать по-особому, и вот тогда бы ему, должно быть, стало бы совсем не по себе. - Привет, - улыбнулся тот неожиданно чистой, мягкой улыбкой. Сашка даже растерялся - он ждал скорее ухмылки, уж после всего того, что узнал за свою жизнь об этом человеке. - Не забывай дышать, - доверительно посоветовал Леонид, изучая его. - Асфиксия еще никого не красила. Сашка чувствовал, как безжалостно горели его щеки, и не просто от трескучего уличного мороза, который он шлейфом внес за собой в дом, но из-за того, как отчетливо он вдруг осознал, зачем он здесь, из-за того, каким внимательным взглядом окинули его с головы до ног. Ощущение было не совсем таким, как с девушками - да совсем, кажется, не таким; он чувствовал себя словно тот самый кролик, глядевший зачарованно на хищную змею перед собой, хотя это сравнение всегда казалось ему до невозможности избитым и очень нежизнеспособным. Оказывается, это были очень, очень правильные слова, как нельзя лучше описывавшие некоторые ситуации. Сашка чувствовал, будто завяз во времени и пространстве. Он натянуто улыбнулся и вошел в квартиру - неуверенно, неловко протиснувшись мимо хозяина, который никак это не прокомментировал. - Написал? - буднично поинтересовался тот, пока Сашка стаскивал ботинки, не поднимая головы. Ботинки отчаянно цеплялись и не давали так просто от себя избавиться - словно дарили лишние секунды спокойной жизни, оттягивали неизбежное. Наверное, и сам Сашка оттягивал. - Угу, только перечитывать я это не решусь, наверное. Никогда еще такой пресной ерунды не писал, - признался он и почувствовал облегчение. Тот мягко фыркнул. Сашка вскинул голову, чтобы возразить этому самодовольному смешку, но осекся, заметив, что Леонид по-хозяйски сидел на высоком столе в прихожей, как будто лет ему было не больше, чем самому Сашке, едва ли сцепленными ногами не болтал, и усмешки на его лице всё еще не было. Да и вообще смотрелся он неожиданно просто, словно не был тем небожителем с острым языком и огромным багажом знаний, которому Сашка заочно поклонялся, словно была в нем и какая-то другая часть, о которой Сашка, естественно, не знал ничего. Но теперь ему позволяли на эту часть взглянуть. - Я просто не умею писать из-под палки, - хмуро зачем-то сказал он, уже растеряв весь свой пыл. Но и не опускаясь до оправданий, слава богу. - А вот это зря, - пожурил его Леонид - и действительно качнул сцепленными ногами. - Ты же и сам уже должен знать, что писать - это большая работа, и это по большей части именно работа, а не вдохновение или любые другие возвышенные отговорки дилетантов. - Угу, - кивнул Сашка. Знать-то он знал. Повисло напряженное молчание, и с каждой его секундой всё труднее становилось держать лицо и глядеть в эти светлые, почти прозрачные глаза, так спокойно его изучавшие. Леонид по Сашкиным меркам был не то что бы особо хорош собой, но при этом однозначно приковывал к себе внимание: хотелось подойти, как-то привлечь внимание, заставить себя заметить - в том числе и в том смысле, который Сашка признавал, но отказывался осмысливать. Он с пронзительной, даже тревожной ясностью ощущал, что не просто собирался позволить этому человеку делать с собой всё, что угодно - он ждал этого. Хотел этого. И при том совершенно не представлял себе, как именно следовало себя вести. Испортить всё с самого начала жутко не хотелось. - Ну так… что?.. - неловко спросил он наконец, переводя взгляд в стену. Сашка вообще не представлял, как вся эта до ужаса нелепая ситуация могла бы мирно разрешиться без потери им лица или человеческого достоинства. А что вероятнее - и того, и другого. Обои на стене были в монотонную темную крапинку, и зацепиться взгляду было решительно не за что, так что Сашка только отчетливо чувствовал, как до противного поспешно частит его сердце, стучится в грудную клетку тревожным маленьким зверем, и как леденеют пальцы рук - наверное, чужая кожа под ними сейчас показалась бы страшно горячей, лихорадочно даже живой. - Проходи, - сказал Леонид, приглашающим жестом указывая на кухню, которая была уже знакома Сашке. И автоматически обозначала еще пару минут передышки перед отчаянным прыжком в неизвестность. Сашка, всё еще чувствуя себя решительно лишним в этой квартире, прошел в скромную кухоньку и, побродив по ней, остался стоять, облокотившись на один из столиков. Пальцы с трудом удерживались от того, чтобы начать выстукивать нервную дробь по бедру. - Трусишь? - участливо спросил Леонид, заметив его состояние. И, не дожидаясь ответа, кивнул сам себе. Он приблизился к Сашке почти вплотную, и Сашка к собственному стыду отметил, что моментально инстинктивно напрягся и постарался отодвинуться, хотя в поясницу ему и так уже упирался кухонный столик, а сам он вроде как именно за этим всем сюда и приехал. Леонид заметил тоже, понял Сашка. Заметил - и только фыркнул, взглянул снисходительно, подался ближе, протягивая руку. А потом извлек у него из-за спины два толстостенных стакана к вящему Сашкиному стыду - он-то уже бог весть чего напридумывал. Что его, например, прямо сейчас вот на этом кухонном столике разложат - так что только покатятся солонки с перечницами, полетят на пол неосторожно задетые жестяные банки, теснившиеся на исцарапанной столешнице. Сашка прикрыл глаза. - Так точно не пойдет, - покачал головой Леонид, всё еще явно забавляясь, но не глумясь. - Ты хоть моргать-то можешь не так напряженно? Сашка сглотнул. Он, со всей очевидностью, не мог. Сейчас его все-таки выставят отсюда или... - На, выпей, - вместо этого коротко велел тот, практически вкладывая стакан ему в пальцы. В стакане каким-то почти магическим образом уже был алкоголь, и плавала пара кубиков льда - когда все это появилось в тех самых злосчастных извлеченных из небытия жестом фокусника стаканах, он толком и не заметил. Из второго, кстати, неспешно цедил сам Леонид. - Спаиваете, - буркнул Сашка и отхлебнул совсем не изысканным образом. В сложных жизненных ситуациях от безысходности он начинал хамить - и, стоит ли говорить, это редко его выручало. - Может, еще к батарее наручниками пристегнете, чтоб наверняка? - добавил он с вызовом. Тот только хмыкнул, совершенно не задетый его язвительностью. - Все еще нервничаешь? - вместо этого доверительно спросил Леонид после нескольких секунд тишины, в течении которых Сашка старательно вливал в себя остатки алкоголя и тоскливо думал, не попросить ли еще. По его прикидкам, примерно еще через столько же его бы могло бы уже и самого потянуть на подвиги. Сашка сдался и неохотно кивнул. Конечно он нервничал - а кто бы на его месте нет? Он даже затруднялся определить, что тревожило его сильнее всего: сам процесс? Неловкость от такого контакта с этим человеком и острого, жгучего ощущения неравенства? Возможность того, что ему понравится - в смысле, действительно понравится, настолько, что возврата к прошлой, удобной жизни для него уже не будет? Да черт его знает. - Еще не нальете? - на всякий случай уточнил он. - А сам как думаешь? Мне не нужно, чтобы ты был в полубессознательном состоянии, только чтобы перестал так отчаянно зажиматься - ты же понимаешь, в противном случае автоматически теряется изначальная цель. Ты должен полноценно воспринимать происходящее. - Ну, зато, если меня еще напоить, можно будет просто грязно мной воспользоваться. Он постарался усмехнуться, но Леонид посмотрел на него с сомнением и чуть ли не с жалостью: - Ты думаешь, много можно получить радости от возни с почти бесчувственным неопытным телом? Сашка вспыхнул, и Леонид, заметив это, стремительно вскинул руки в жесте, до странного напоминающем защитный: - Я не пытаюсь тебя унизить. Я просто объясняю, на случай, если ты вдруг ляпнул это на полном серьезе. - Да откуда я знаю? Может, вы вообще посмотрели сегодня на меня и расхотели возиться с моим неопытным, как вы говорите, телом. Откуда мне знать, - повторил он снова. - Я смотрю, алкоголь все же начал делать свое дело и развязал тебе язык, - одобрительно кивнул тот. - Пусть и обсуждение вопросов твоей самооценки - не совсем то, что я хотел бы услышать. А потом он отставил стакан и шагнул к Сашке вплотную. Когда Леонид неожиданно цепко взял его за плечи, потянул на себя, чтобы затем вжать собой в ближайшую стену, мягко, но уверенно, не выпуская и выцеловывая из него воздух, Сашка с каким-то леденящим душу восторгом осознал, что ничего лучше с ним ни один другой человек в жизни не делал. Чужие уверенные руки, чужие губы и язык, знавшие, чего именно они хотят - и он сам, который просто неожиданно позволял. Оказалось, позволять себя целовать - это тоже целое действо, не оставляющее после себя ничего, кроме ревущей пустоты и гулкого наслаждения. Терпкий вкус недавно выпитого алкоголя, встреченный на чужих губах и чужом языке, эхом отдавался в Сашкином стремительно сжавшемся мире. Было потрясающе. Хотелось не останавливаться. Хотелось попробовать все, что ему бы могли предложить. Казалось бы - какая разница, рты у всех одинаковые, но поцелуи с девушками Сашку действительно всегда оставляли равнодушным, слегка разочарованным даже - и чего все так любили целоваться?.. Теперь он знал, чего. Он, оказывается, тоже любил. Невыносимо. Потому что такой восторженной слабости от ощущения, что тебя кто-то держит и кто-то тобой владеет - её он раньше не испытывал. И это не было унизительно - это вообще было не про унижение, не про то, кто из них сильнее, это было совсем про что-то другое. Это было ужасно горячо и близко и даже немного смешно - оттого, как много и как мало отличался этот поцелуй от других. Сашка понял, что вцепился в чужие плечи и отчаянно подавался вперед, только когда Леонид неожиданно отодвинулся и цепким взглядом теперь изучал его лицо. - Ты в порядке? Ты действительно не жалеешь? Сашка чуть не зашипел от возмущения - он что, демонстрировал что-то, кроме горячего энтузиазма последние бесконечные секунды? - Действительно. Можете продолжить? - пробурчал он, смотреть Леониду в глаза теперь было совсем неловко. - Могу. Но сначала послушай, - серьезно сказал тот, отодвинувшись на приличное расстояние. - Важно, чтобы ты понял это сейчас: я не сделаю ничего, от чего ты захочешь отказаться, и не стану ни к чему принуждать. Ты в безопасности, поэтому всем будет лучше, если ты действительно расслабишься и действительно отпустишь себя. Мы в любой момент без всяких объяснений с твоей стороны можем остановиться. И я был бы признателен, если бы ты мне не выкал хотя бы сейчас. Сашке вдруг стало страшно. Не почему-нибудь, а от внезапной мысли, что такую чуткость и открытость проявляют либо люди, выросшие в здоровой семье и очень здоровых отношениях, либо… либо же в свое время они напоролись на такое, что теперь их собственный опыт требует никогда, ни за что и ни в чем не уподобляться. Сашка отчаянно надеялся, что у Леонида просто всё было хорошо. - Господи, да перестаньте… перестань уже говорить так много, - взмолился он. Сашка всё ждал, что вскоре страх наконец нагонит его, и он испугается, отпрянет, но на губах так отчаянно зудело желание коснуться чужого рта, поцеловать снова - хотя бы отрывисто, почти украдкой, что он в итоге сам жадно подался навстречу, обхватил за пояс, потянул обратно на себя, беспорядочно целуя чужую шею, линию челюсти, где-то под подбородком, словно наконец дорвался до чего-то, чего ему не хватало всю его жизнь. Леонид только фыркнул ему в губы, мягко, признавая, что оценил напор. И медленно подтолкнул его к выходу из кухни.