Кусочек яблока или теория о бабочках

— Мертва, — сказал Берт, докуривая сигарету. — Если уж окочурилась, то лучше бросить ее в реку, никто не узнает, — откликнулся кто-то из присутствующих. — Да, — безразлично согласился с волком Генри, не обращая внимания на выскочку. — А я хотел… — Смотрите! — воскликнул кто-то из банды. Анне-Мари начала приходить в себя, она застонала и потянулась рукой куда-то за край кровати. Слипшиеся, тяжелые глаза не могли открыться, нос был забит, девчушка слабо хватала ртом протухший воздух, который оставила для нее отходящая смерть. Хорошо ли приходить в сознание? Хорошо, если есть еще шанс и удача в кармане на нормальную жизнь. Плохо, потому что чувствовала она себя погано. Прикованная к цепи, запертая в четырех стенах, избитая, униженная, почти полумертвая Анне-Мари лежала перед огромной бандой Генри, которая бесцеремонно пялилась на нее, в ожидании чего-то сверхъестественного. Вся эта ситуация напоминала сказку «Белоснежка и семь гномов», только в более мрачной обстановке, без всякого принца, поцелуя и счастливого конца. Анне-Мари было стыдно. Она лежала всем на обозрение в рваной кем-то кофтой, под тоненьким покрывалом, которое скрывало только ноги. — Послушай, у нас для тебя новость, — начал Генри, перебирая в руке сигарету. Очередное избиение? Другая комната? А, может, они выпустят ее, и все пойдет, словно ничего и не было? — Один приятель передал Дингсу, чтобы он заплатил за тебя выкуп, — держа сигару в зубах, сказал он. Затем Генри начал рассказывать ей историю о том, как у них с Дингсом произошла перепалка и, что он захотел отомстить ему за дорогое, потерянное зрение. Анне-Мари поняла, что речь идет об одном или о пяти миллионах. На один миллион доктор еще как-то мог наскрести, но пять… Даже если он бы продал дом, ее велосипед и все, что у них было, Анне-Мари была уверена, что он не смог бы набрать нужную сумму. — И поскольку он отказался платить, ты останешься здесь, пока не потеряешь наш интерес, а значит, — Генри что-то посчитал в уме и выдохнул дым, — через месяц или два. Так что смирись, теперь у тебя начинается новая жизнь. И Анне-Мари, конечно, должна была забыться во всем, что напридумывал больной на голову Генри, чтобы убедить доверчивую девушку, будто она брошена в лапы монстров, и, что в итоге, Дингс на это согласен. — Ты теперь не существуешь для них, ты умерла в их глазах, ты больше никогда их не увидишь, — продолжал давить на больное изверг. — Они уже собирают коробки с твоими вещами. Для такой жестокости не было имени. Анне-Мари представляла все эти коробки с ее вещами. Девчушка сделала вид, что соглашается принять «новую жизнь», но чтобы они отвязались от нее хотя бы на пару минут. Когда банда покинула комнату, Анне-Мари вновь провалилась в сон. Когда день не различишь от ночи, когда окончательно теряешь счет времени, и единственным развлечением остается сон, мир меняется со скоростью света. Из него уходят радости, краски, надежды. Даже приземляющиеся на лицо пылинки уже не вызывают желания сдуть их. Не хотелось лишний раз поднимать свое тело и реагировать на окружающий мир. Не хотелось ничего, лишь бы все оставили в покое. Лишь бы живее вышли недоброжелатели, и можно было хоть на чуть-чуть забыться сном, в котором, по счастливой удачи, приснится та, прежняя жизнь с эмоциями и яркими красками и всем тем, что осталось по ту сторону действующей на нервы комнаты. Не думать о том, что скоро все закончится, и ты вновь проснешься в сырой комнате. Не думать о том, что в один день комнатка опустеет. Было лишь два выхода: либо ждать, пока за ней не придут и не избавят ее от страданий, либо покончить со всем одной. В этом случае во время очередного собрания один из банды извлечет обмякшее тело и небрежно протащит за ногу, как мешок с мусором. Она поежилась и укрылась тонкой простынкой. Вдруг сон будто рукой сняло. Анне-Мари открыла глаза. Все, что наговорил ей Генри, казалось ей сновидением, ночным кошмаром. Ее взгляд остановился на ободранном комодике. Внутри воцарилась пустота и бесконечная как вселенная грусть, даже куда сильнее, чем в тот вечер, когда она внезапно и больно повзрослела. Анне-Мари судорожно всхлипнула, она сжалась в комок, обхватила коленки обоими руками и разревелась с новой силой. Она терялась в своих мыслях, не знала, что думать о семье, о себе, о Генри. Но Анне-Мари понятия не имела, какая суматоха творится снаружи, как Дингс сходит с ума, о поисках, об объявлениях, в которых была ее фотография, приметы и даже ее красный чемодан, о плачущем по ночам Папайрусе и о Сансе, который часами не выходил из комнаты, думая только о ней, о его любимой девушке. Она не знала, что королевские стражи, просто прохожие и даже сам лодочник прочесывали весь Вотерфолл, обо всем, что предпринимал доктор. Было неутолимое желание смыть с себя всю грязь, все взгляды, весь позор. А еще, по возможности, погасить естественную нужду. От того, что она громко плакала, дверь лязгнула, и, волшебным образом, появился силуэт парнишки. — Что случилось? — спросил он, убирая челку, и потянул к себе. — Опять сон? Безумный взгляд скользнул по нему, кольнув неприятным холодком. — Вот. Выпей, — Гриллби подсунул ей жестяную кружку. Обхватив емкость обоими ладошками, девочка судорожно посмотрела на живительную влагу. — Не бойся, она не отравленная, я сам наливал ее. Анне-Мари сделала глоток и отдала кружку обратно. Умереть. Ей надо было умереть во сне, просто перестать существовать. Ощущать это мерзкое страдающее тело, эти отвратительные запахи. Жалкую беспомощность. Анне-Мари застонала. Она с трудом разлепила веки и посмотрела на лицо рядом. Обеспокоенный взгляд из-под очков, истинная тревога на лице и даже какая-то радость и облегчение при виде того, что она открыла глазенки. Почему он так переживает? Зачем столько суеты? Добровольно же портит себе жизнь. Эти вопросы бились у нее в голове. Безумно и настолько сильно захотелось в туалет, но в текущем положении самостоятельно встать и выбраться она была неспособна. На глаза навернулись злые слезы. Конечно, она могла попросить Гриллби или кого-нибудь из ненавистников донести ее до уборной, но она предпочла бы умереть, чем унижено просить о чем-то подобном. Слишком мерзко и позорно. — Эй, тебе в уборную надо? — Гриллби взял ее за плечо. Анне-Мари вздрогнула, подумав, что он читает ее мысли. «Да… Да! Черт подери, да!» — хотела выкрикнуть девчушка, но вместо этого лениво кивнула головой. — Пойдем… — он вытащил ключи из кармана и снял цепь с девочки. Гриллби легко подхватил ее под спину и коленки и понес из комнаты. — Э! Э! Куда потащил ее? — к парнишке подбежал Берт. — Ключи сдать! Быстро, маленький гаденыш! — Ей…умыться надо! — Это моя работа, а ты кыш! Чтобы больше возле нее тебя не видел! — Из нас всех, она доверяет только мне. — Плевать на ее доверие! — волк выхватил девчушки из рук Гриллби, поставил ее на ноги и нацепил на нее ошейник. — Пшла! — толкнул ее Берт тяжелым ботинком. Анне-Мари влетела в уборную, поскользнулась и больно приземлилась на коленки. Берт подпер дверь своим мощным плечом и отворачиваться походу не планировал. Словно она, ослабшая и избитая, сможет просочиться через вентиляционную решетку, в которую даже ее нога не пролезет, наглотаться воды из-под крана и захлебнуться или в прямом смысле смыться в туалете. Анне-Мари покраснела и не двигалась с места. Волк фыркнул и демонстративно отвернулся. С облегчением девочка выдохнула. Несло в комнатушке чем-то странным, что глаза слезились, а нос жгло. А от мысли, что она стоит на грязном полу босыми ногами неудержимо накатывали рвотные позывы. Закончив свои дела, Анне-Мари подошла к крану и посмотрела на ее «хранителя», погонит или нет? Здоровенный волк лениво отклеился от косяка, вроде не торопится. Набравшись смелости, Анне-Мари приникла к грязному крану и умыла лицо. Она подняла голову и посмотрела в сомнительно чистое зеркало. Волосы беспорядочно лежали, лицо красное и измотанное с множеством синяков и глубоких царапин, под глазами красовались синяки. В голову Анне-Мари мощной струей брызнули воспоминания. О доме, о Дингсе, о Сансе и Папайрусе. «Кап, кап», — две капельки упали в воду. «Кап, кап», — на водной глади появляются круги. Ей было противно от окружающей грязи и благодарно за терпение Берта, но мерзко на душе от благодарности. Не рискуя испытывать терпение волка, Анне-Мари оторвалась от раковины и поспешно зашаркала к «хранителю». Берт отлип от стенки, вновь нацепил ремешок на шею и, обхватив ее за талию, поставил обмякшую девчушку впереди себя, ухмыльнулся. Анне-Мари вновь пристегнули к кровати и захлопнули дверь. Она поерзала щекой по жесткой подушке, но спать не собиралась. Затаив дыхание, она прислушалась. Ни звука. Вокруг царила беспросветная тьма. Пахло плесенью. Анне-Мари свернулась калачиком. Сколько времени она так пролежала, девочка не знала. Анне-Мари считала, загибая пальцы, но сбивалась снова и снова, после чего она, чертыхаясь, дергала цепь. Она, обессилев, упала на подушку. «Спасибо странным местным законам, что меня не убили в пять лет или не отобрали у Дингса. Хотя, может, было бы лучше, чем… Жизнь становится сложнее. Вдруг эти полоумные не убьют меня, то, что тогда делать?» Анне-Мари дрожаще вздохнула. «Сдадут в детский дом? А через год все равно упекут. А что потом? Идти работать в ларек или посудомойкой? С утра до ночи портить здоровье за ничтожные гроши, а через несколько лет оказаться на улице, спать на картонке в обнимку с пустой бутылкой?» Анне-Мари уткнулась сильнее в подушку. «Хочу мира. Мира, в котором есть нормальный дом, семья и уверенность в завтрашнем дне». Она поморщилась. Раздумывать на такие глубокие темы ей не хотелось. Громыхнула дверь. По закону подлости, стоило ей прикрыть веки и, наконец, провалиться в сон, который нервно дожидался ее уже около нескольких часов, как тут же притащился Гриллби. Он видимо был в школе. На пареньке красовалась школьная форма: бабочка, глаженная без единой складочки рубашка, синяя жилетка, штаны, башмаки и кожаный портфель. Через плечо висела его любимая курточка. — Привет, я принес тебе учебники, — спокойно сказал он, кутая Анне-Мари в свою куртку. — Как…себя чувствуешь? Она никак не отреагировала на вопрос, направляя безумные гляделки сквозь паренька. Он вздохнул и поправил сползшую куртку. — Ничего не болит? Кушать хочешь? Анне-Мари неподвижно уставилась на комодик. — Эй? — он осторожно коснулся ее руки, она напряглась. — Зачем? — закусила губу девчушка. — Зачем — что? — Зачем возишься со мной? По спине Гриллби промчался холодок. Зачем? Что значит — зачем? Он тут из штанов выпрыгивает, чтобы как-то наладить обстановку, как-то заботится о ее здоровье, а она спрашивает: «Зачем?» — Ты предпочла бы загнуться? — он с беспокойством всмотрелся в глазенки Анне-Мари, но разобрать определенное выражение не удалось. — Так было бы проще… — Кому? — Всем… В комнате повисла атмосфера обреченности и серьезности, Гриллби невольно вздрогнул. — Глупости… — нахмурился паренек. — Чтобы я больше такого не слышал! Мы выкарабкаемся! Все будет хорошо! — Ну конечно, — девичий сарказм заставил его передернуться. Как страшно слышать это из уст такой милой девочки. Как пугающе. Жуть. Секунд пять они глазели друг на дружку. — Тебе нужно переодеться, эта кофта уже никуда не годится, — Гриллби достал из портфеля чистую футболочку и свитер. — Сними рваное… Властная команда разделилась на два мнения. Первое — странность. Второе — правота. Гриллби аккуратно снял с нее цепь, Анне-Мари потянула с себя кофту, несмотря на взгляд парнишки. Словно угадав ее мысли, Гриллби галантно отвернулся. Оставшись без кофты, она остро ощутила беззащитность и слабость. «А если кто-нибудь зайдет? А вдруг он сейчас обернется?» Молча и не глядя на нее, он протянул ей одежду. Испытав стыд, Анне-Мари торопливо натянула на себя футболку, свитер положила рядом и накинула на себя куртку Гриллби. Она тронула его за плечо, давая понять, что закончила. — Спасибо, — прошелестела она. Гриллби потянулся к цепи, чтобы снова пристегнуть ее, но она вздрогнула и сказала: — Можно мне еще немножко посидеть без цепи? Паренек не смог ей отказать и одобрительно кивнул. Анне-Мари легла ему на колени, отчего огонек слегка поежился. Лежать молча стало неудобно. Накатившие воспоминания из разряда детства кольнули ее уколом под ребра. В носу защипало, и Анне-Мари сердито шмыгнула. Пережитые волнения и беспокойные мысли отгоняли сон далеко-далеко в бездну. Находиться в комнате с пареньком, наедине, стало жутко неудобно. Настолько, что хотелось выбежать, пока на ней нет цепи, но только она приподнялась на локте, Гриллби подал голос: — Завтра займемся учебой. Нахмурившись, Анне-Мари покосилась на него. Она ворочалась с боку на бок, раз за разом пытаясь встать и убежать. Но раз за разом откладывала это действо. Ей не хотелось расставаться с теплом, которое отходило от паренька, еще минуточку, еще пол минуточки. В голове металась мысль пригласить его лечь вместе с ней, но смущение… В принципе кровать может вместить их обоих. — Полежи со мной, — прошептала она, кладя голову на подушку. Гриллби послушно снял ботинки и залез на матрас, обнимая девочку сзади. Двусмысленно и как-то неправильно, но…хотя бы Анне-Мари начала согреваться. И в силу возраста вряд ли кто-то усмотрит в этом нотки непристойности. Или же усмотрит? Она решительно открыла глаза и заерзала. Растерянно вздрогнув, Анне-Мари открыла рот, но… — Спи, — горячая рука коснулась ее лба. Анне-Мари невольно обмякла.