Кусочек яблока или теория о бабочках

Через несколько дней в комнатушке появились вентилятор и свет. Генри оставлял гореть лампочку целыми сутками. Анне-Мари сама попросила его об этом, потому что хотелось больше бодрствовать, даже если, не вставая с кровати, хотя бы читать или писать. А еще она боялась тьмы, в которую погружалась комната, как только он выкрутит лампочку. Но постоянное яркое освещение сводило с ума. От него болели глаза, и тогда она впала в состояние искусственного бодрствования. Даже накидывая на голову простыню и подушку, чтобы приглушить свет, сон был поверхностным. Также Анне-Мари раздражало, даже бесило, беспрерывное жужжание вентилятора, гнавшего воздух по трубе на крыше в ее тюрьму. Это было пыткой. Девушка зажимала уши руками, чтобы хоть на секундочку побыть в тишине. Но когда вентилятор перегревался, то в комнате стояла ужасная вонь, от которой нельзя было избавиться. Анне-Мари чувствовала себя заживо замурованной в сейфе. Чтобы как-то подавить в себе чувство страха, она брала бутылки из-под минералки или из-под чего-нибудь другого и бросала их в стену, если те были стеклянными, а если пластиковыми, то стучала по коленкам или по тумбочке. Никто не приходил. Никто не слышал ее, даже похитители. Она плакала, слезы облегчали ее отчаяние и успокаивали девочку на короткое время. Пока Анне-Мари страдала одиночеством, пока банда распивала в забегаловке Генри. Санс впал в прострацию. Он заперся в своей комнате и твердо отказывался выходить из нее и общаться с семьей. Санс очень любил Анне-Мари — свою милую, заботливую и веселую девушку. Он любил ее больше всего на свете: больше конфет, больше дома. Безутешный, ополоумевший от горя скелет целыми днями сидел в пыльной комнате, не притрагивался к еде и не принимал отца и брата. Санс проводил там и ночи, лежа на кровати без сна и смотря воспаленным взглядом в голый потолок. Он стал похож на тень, изредка напоминая о себе стонами и постукиваниями по стене. Порой было слышно, как он шаркал ногами, медленно передвигаясь по комнате. Если приложить ухо к двери, можно было услышать рыдания и всхлипы, похожие на упрямого ребенка, который выдавливает их через силу. Исчезновение Анне-Мари отразилось не только на семье, но и на их доме. Прежде всего появилась тишина. Исчезло ритмичное постукивание ножек в коридоре, комнатах, стих и гром посуды на кухне. Состояние дома превратилось в упадок и разрушение. Началось все с немытых полов, потом посуда. Окна покрывались сажей, мебель — пылью. Ароматы настоящей свежей еды заменил искусственный запах лапши, что плохо сказалось на здоровье Папайруса. Вечно активный и веселый Папайрус превратился в грустного, одинокого и часто болеющего мальчишку, который не подпускал к себе никого. Через несколько дней тюрьма Анне-Мари превратилась в склад. Гриллби приносил все новые и новые вещи. В основном это были книги и учебники, по которым девочка занималась чуть ли не каждый день. Впрочем, она не занималась по-настоящему. У нее был учебник английского, в котором были словарь и буквы, Анне-Мари просто переписывала переводы, неправильные глаголы, транскрипции, не пытаясь понять. Она переписывала механически, заполняя страницу за страницей. Математика тоже не поддавалась ей. Анне-Мари пыталась самостоятельно разобраться в задачах, но не удавалось. Анне-Мари начала отмечать календарь в тетрадке, она отметила, когда Гриллби приносит ей книжки, когда проводится собрание банды. Было странно, когда Генри старался произвести впечатление, демонстрируя оружие, которое он прятал в бельевой корзине, в комнатке девочки. — Для чего он нужен? — спросила Анне-Мари, наблюдая за каждым движением Генри. — Мало ли, что в голову взбредет, — ухмыльнулся он. Когда Генри, наконец, покинул комнату, Анне-Мари судорожно вытащила из-под подушки ключи, которые были щедро подарены Гриллби, и начала отцеплять себя от цепи, выпрыгнула из кровати и побежала к пистолету. От ужасной мысли, что сейчас придется приставить заряженный пистолет к виску, ее бросило в жар. Она облизнула губы и закрыла глаза, приставив ствол к виску. Анне-Мари внушала себе, что так будет лучше. Сделав пару вдохов и выдохов, она положила палец на курок. Щелчок! Анне-Мари приоткрыла один глаз, ничего не произошло. Пистолет оказался пустым. Этот день Анне-Мари отметила в календаре красным кружочком, что означало «очень-очень плохо». Вручив ей в руки щетку, она была обязана выдраить свою комнату, а потом и кухню при забегаловке. Вымыв всю посуду, ее выгнали на улицу в футболке, кожаной куртке и протертых джинсах и привязали к фонарю, в темном переулке позади забегаловки, как собаку. Для нее это оказалось одним из ужасных моментов. Анне-Мари приникла к столбу, разглядывая все вокруг. «Год… Уже прошел целый год, скоро меня убьют», — она уже спокойно думала о своей смерти, отсчитывая дни с каким-то странным мазохистским удовольствием. «А что делать, если окликнут? Что сказать? На посудомойку я вряд ли похожа, представиться родственницей? Нет… Бездомной замарашкой?» Анне-Мари нервно засмеялась, хрюкнула и поправила куртку. Ее не покидали мысли, что она, каким-то чудом, выжила. Это ощущение не давало покоя и неудержимо выводило ее из небытия, от чего хотелось вопить во все горло: «Я здесь! Спасите!» — Эй! Ты с какой картонки? Я к тебе обращаюсь! Анне-Мари недоуменно уставилась на приближающийся силуэт. — Оп-па! Женщина! — добродушно ухмыльнулся он, протягивая ей пластиковый стакан. Девочка настороженно покосилась на содержимое стаканчика. — Да ладно, не отравлено. Смотрю, ты здесь вертишься, думаю, поговорю что ли, выпью. Анне-Мари опустила нос в стакан. «Спирт…» Пить хотелось со страшной силой, зажмурив глаза, она сделала маленький глоток, закашляла и даже испугалась собственного кашля. — Ну, все, все, все… — монстр легонько постучал по спинке девочки. — Извините, — прохрипела она и скользнула взглядом по монстру, разглядеть его было сложно при таком освещении, только глаза светились во мраке. — Почему ты привязана? — с детским любопытством спросил некто. Анне-Мари ничего не ответила и села на снег. — Эй, дружочек, замерзнешь же, — монстр приподнял ее и подложил картонку, — Вот так! А откуда ты будешь? Никогда тебя здесь не видел. Она вновь промолчала, пялясь в жидкость в стакане. — Сколько лет-то тебе? На вид, вроде, взрослая, лет двадцать, угадал? Кровь девочки вскипела как бульон. Он думает, что она такая старая? — Шестнадцать, — бросила Анне-Мари. Монстр подавился спиртным и уставился на девочку пристальнее. — Где-то я тебя уже видел, — прищурился он. — Это вряд ли, потому что я вас не знаю. — Как тебя там зовут? — А…Анне-Мари… — Ты не та девочка из газеты? — обеспокоенно спросил он. — Из газеты? Не думаю, что меня ищут. — Точно, это ты! — Но я уверена, что вас никогда не видела! Я из Хотлэнда. — Да, да! Я тебя видел! По всему подземелью развешаны объявления о твоей пропаже! Этот ученый, как его, — монстр видимо почесал у себя за головой, — Диндс! Ищет тебя как сумасшедший! — Дингс? Да не слишком-то сильно он меня разыскивает. Уже год прошел, как я здесь… — Да нет, он ищет тебя! Я не могу ошибиться, это точно ты! Если я узнал тебя по фотографии, значит, он точно тебя ищет! Она не верила. Дингс не мог искать ее, потому что он был в курсе дела! Потому что он не заплатил выкуп! А может монстр уже был в своей стране причуд? Время Анне-Мари кончилось, и за ней уже пришел Берт. Ошеломленно взглянув на разговор девочки с кем-то в темноте, волк схватил ее сзади и раздраженно завопил на девочку. — Беги! — крикнула она монстру в темноте, шагов не послышалось. Неужели фантазия сыграла с ней жестокую шутку? — С кем ты там разговаривала? Говори, мерзкая тварь! — сквозь зубы прошипел Берт, тряся Анне-Мари за плечи. — Ничего не сказала! — Ах, ты ж мелкая… — волк сильно ударил ее по щеке и, развязав поводок, пнул ее сзади и силой потащил вовнутрь, ее ждало наказание. Вместо того чтобы сбежать, Анне-Мари кинулась на обидчика. Обида, несправедливость и собственное бессилие — все вытеснило здравый смысл и трезвость мыслей девочки. Брызнула кровь — девушкины зубы впились в мускулистую лапу, волк зарычал. Уже не сдерживаясь, он со всей силой врезал ей по голове, да так сильно, что в многострадальной головушке зазвенело. Кончилась расправа сокрушительным пинком, от которого Анне-Мари отлетела на несколько шагов, оставив на холодном полу кровавый след.  — Ишь, тварюга! Еще кусается, мразь! — Берт схватил себя за руку и харкнул в пол. — Вот Генри узнает… Как глупо. Глупо и просто поверить наглой лжи. Как бессмысленно стараться доказать что-то, когда нет того, кто поймет, когда все относятся к тебе как к изгою… Ноги подкашивались и никак не могли удержать равновесие, Анне-Мари неловко падала на пол. Падала и снова поднималась. С разбитой губы и из носа ручьем текла кровь, все качалось как при шторме, а выругивания волка доносились как сквозь толстый слой воды. От этой жалкой беспомощности, от осознания того, что насколько она не такая как они, от всего перехватывало дыхание и щипало в носу тысячью иглами, а из глаз сами текли обжигающие горькие слезы. Хотелось выть от отчаяния и обиды, хотелось лечь на живот и стучать кулаками по полу, как глупый ребенок. Беспредельная несправедливость… Руки и ноги тряслись от бессилия и ярости, но боль, разбитое лицо, пробуждало в ней чувство того, что не стоит повторять штурм снова. Анне-Мари, оставляя окровавленные отпечатки ладошек на желтых стенах, поспешила к себе в комнатку. Дохромав до долгожданной в данный момент кровати, она рухнула на четвереньки, изливая жаркие слезы в подушку, которая валялась на полу. В этот момент она ненавидела весь мир. Себя, охранника, все эти рожи банды, Генри. Ее вырвало, и она чуть не плюхнулась следом, руки внезапно ослабели. Она рухнула на подушку. Анне-Мари лежала, осознавая, как мир разделяется на «я» и «другие». Бессмысленно надеяться, что когда-нибудь в скором будущем, она впишется в эту странную картину. Девочка отчетливо представляла, как сейчас доберется до пистолета, зарядит его парой пуль и из-под земли достанет Берта и банду с Генри. Представляла, как они будут просить о пощаде, кланяться в пол и стонать. А она с наслаждением всадит каждому по патрону. Но сохранит по три пули Генри и Берту. И плевать, что с ними будет потом, что будет с ней. Главное, несколькими тварями меньше. Впервые в жизни ей ужасно, непередаваемо сильно хотелось убить кого-то. Вычеркнуть из гнусного мира. Стереть. Навсегда.