Кусочек яблока или теория о бабочках

Оставшись наедине со своими мыслями, Дингс занимал себя работой: вычислил дом, вынес мусор, вымыл до блеска посуду и пол…и дел совсем не осталось. Придумать занятие было практически невозможно. Разве что тупо сидеть на одном месте, пялясь в потолок и сдерживать желание вскочить и расхаживать взад-вперед, измеряя комнату тяжелыми шагами… Или вовсе выбежать на улицу и, сидя возле дома, разглядывать все вокруг, в ожидании чуда. И с надеждой углядеть знакомую фигуру пропавшей девушки. От тяжелых мыслей на душе становилось дурно и тревожно. И он сидел, сдерживая позывы вскочить и начать мыть пол по второму кругу, чтобы немного отвлечься. «Все хорошо… Все будет…» — крутил в голове доктор. Хотя, чем дольше эта мысль затягивалась, тем сильнее он в этом сомневался. Спать легли под урчание пустых желудков. Анне-Мари так и не вернулась. В один вечер Папайрус не выдержал и высказал самую страшную вещь. «Не вернется она! Больно мы ей нужны!» Озвученная мысль впилась занозой в глубине души. Ведь и впрямь — зачем ей это? Она всю свою жизнь мечтала выйти на свободу, летать, словно бабочка, и нести добро. Дингс лежал, прижимая к себе Папайруса и прислушиваясь к ритму его сердца. К всхлипам старшего сына через открытую дверь. К гудению холодильника. Дышал Папайрус своеобразно. То дышит, то задерживает дыхание. Сначала Дингсу показалось, что Папс играет с ним, но глаза мальчика были закрыты, он не смеялся и не улыбался. — У тебя все в порядке, дружок? — шепотом спросил Гастер. — Да, — сквозь сон прошелестел скелетик. Вздохнув, Дингс теснее прижал сына к себе. Заснуть самому ему так и не удалось — в голову ползли тяжелые мысли. О себе, об Анне-Мари, о сыновьях, о будущем… Безнадежно и уныло… Как тут излучать решимость и оптимизм, поддерживать семью, когда у самого на душе кошки скребут, а в желудке завывает волк? И не помогает уже еле лезущий десятый стакан воды. В коридоре послышались шаги. Кто-то намеренно плелся в коридор или на кухню, а может быть и в зал. Судя по тяжелой и шаркающей ходьбе, это мог быть Санс. Дингс приподнял голову. — Ты куда? — спросил он шепотом, чтобы не разбудить спящего Папайруса. — Гулять. — Что? Быстро в кровать! Я рад, что ты, наконец, решил проветриться, но не поздно ночью.  — Сон. Плохой сон… — пробормотал скелет и поморщился. — Пусти. Мне лучше уйти. Санс сохранял неподвижность и был пугающе угрюмым. А этот взгляд в никуда… Брр… Жуть… — Уйти? — Дингс повысил голос на полтона, выражая этим свое волнение. — И куда же ты пойдешь? Санс дернул плечом, сохраняя молчание. Они молчали. Санс переваливался с ноги на ногу, Дингс привстал на локте, и только Папайрус сохранял неподвижность и тихо посапывал. — Так что скажешь? — прервал долгую паузу Гастер. Вернувшись к реальности, скелет окинул доктора взглядом и заметно вздохнул. Страх. У него был страх остаться в одиночестве. Несчастную семейку объединял страх. Боязнь остаться наедине с безумным миром. Еще несколько дней назад Санс был волком одиночкой, самостоятельным, даже взрослым. Приходило ли ему в голову, что его жизнь может так круто измениться? И что чувство, которое называется страх, может быстро перекочевать к нему? Где-то в районе пустого желудка противно ныло. Ведь уже неделю ни крошки во рту. Пауза затягивалась. Мрачно вздохнув, Санс обвел мимолетным взглядом отца и храпящего брата, который сквозь сон жевал наволочку и скулил. — Я достану еду, — буркнул скелет. — И где же ты ее достанешь? — подозрительно посмотрел на него Гастер. — Неважно, — отмахнулся Санс и накинул на себя куртку. *** Еле передвигаясь, словно зомби, Анне-Мари, шатаясь, брела по темному коридору, в сторону уборной. Ее тошнило. Земля вертелась под ногами, как на карусели с лошадьми. Душу прожигала ненависть. Нет, нечто большее, чем ненависть, — ярость. Гнев. Она шлепала босыми ногами, врезаясь в стены и представляя в мельчайших подробностях расправу. Думала о том, как с противным чавком войдет пуля в обидчика. О том, как замечательно, что она, покопавшись в тумбочке, нашла патроны. Представляла, какие рожи будут у банды. Какая будет глухая тишина. Был бы у нее пулемет… Она брела по холодному коридору, поглаживая языком разодранную в кровь десну. Слезы исчезли, на их место пришли злость и жажда мести, или же влага в организме попросту закончилась. Девочка чувствовала себя нелепо и жалко, как сброшенная в яму, где такой как она и место. Несправедливость! Она еле сдерживала вой, который неугомонно рвался наружу, но в текущем положении это было тяжело… Интересно, все ли спят? Или же кто-то не спит и волнуется за нее? Она вернется! Уничтожит обидчика и выкарабкается из этой дыры. Не чувствуя ног, Анне-Мари рухнула на колени. Ее обхватила обжигающая горечь. Она попыталась встать, но измотанный организм непослушно опускал ее на колени. Дрожащие руки отпустили тяжелый пистолет, но она упорно нащупала его пальцами. Анне-Мари подняла ствол, представляя перед собой волка. Прицелиться никак не получалось, в глазах было мутно то ли из-за слез, то ли из-за головокружения. Она зажмурилась, в надежде прекратить плавающие пятна. — Анне-Мари? Девушка замерла. Гриллби стоял за ее спиной. Стоял и испуганно таращился на пистолет в руках девчушки. — Г…Где ты… — Уходи! И…Иди домой! — охрипшим голосом крикнула она. Но Гриллби не уходил и упрямо двинулся к ней, чтобы отнять холодное оружие. Нет! Нельзя! Ей надо отомстить! Как он этого не понимает? Как ему объяснить? Анне-Мари неуклюже попятилась, крепко держа рукоять. Рука невольно дернулась вверх. Это же свой… Ему можно доверять… Это… Это же Гриллби! Паренек подошел к ней и опустился на колени. Заглянул в глаза девушки тревожным и диким взглядом. Анне-Мари уставилась в его глаза, скрытые под очками. Ее бросило в жар. — Тебя снова избили? — спросил он, или Анне-Мари это показалось. Она стояла перед ним избитая и лишенная мести. На плечи свалилась усталость. Тихо подкрадывалась обида. Он не понимал, как ей было важно оружие! Она хотела рассказать ему все, что произошло за эти безумные секунды, часы, но язык не поворачивался. Тогда она взвыла. Они замерли, таращась друг на друга. Анне-Мари отпустила пистолет, губки дрогнули и скривились, из глаз брызнули слезы. Гриллби сгреб ее в охапку, Анне-Мари обмякла. Она без сил упала на колени и заплакала еще сильнее в его вязаную жилетку. Его горячие руки обняли ее холодные щеки, она вздрогнула. — Тебе холодно? — спросил он, чуть дрогнув голосом. — Нет, холодно в моем сердце, а твое теплое и живое… — пролепетала она, смотря то в его глаза, то на его рот. А потом случилось ЭТО! Он ее поцеловал! Наверное. Это было лишь мимолетное прикосновение в щеку, но горячее и такое успокаивающее. — Я скоро вернусь, — сказал он и пулей вылетел из помещения, оставив растерянную и красную Анне-Мари одну со своими страхами. *** Выкарабкавшись из душного помещения, Санс брел в единственное место, где он мог проводить часы, не отвлекаясь на проблемы, забывать, кем он является, ради чего он живет, и чем он живет. Лаская пальцем лезвие, по скелету прошлись мурашки, одновременно причиняя муки и приятное непередаваемое наслаждение. Он сел на скамейку, пропитанную воспоминаниями о ней. Скамья даже пахла как девочка, несла в себе чувства, которые они испытывали, сливаясь в неуклюжих поцелуях и косясь по сторонам, чтобы никто не узнал их секрет. Санс жадно хватал ртом воздух, будто кто-то собирался отобрать его, как конфету. Он закатал себе рукав, извлек из кармана лезвие и провел по своей дрожащей руке, всхлипывая и жмурясь. На руке набухали капли крови. Переборов страх, он открыл глаза и начал вырезать на своей ладони кривые символы: А+С. Санс оторопел, но резал и вдруг засмеялся. Перед глазами замелькало серыми и смазанными пятнами. Скелет стиснул голову руками, сжал их в кулаки и ударил себя. «Привет», — произнес знакомый голос. — А…Анне-Мари? — Санс огляделся, в надежде увидеть обладателя прекрасного голоса, но никого не было. — Я схожу с ума… «Нет…» — вновь прошелестел голос. «Как ты это делаешь?» «Делаю что?» «Ну, говоришь со мной, тебя же нет». «Тебе не понять». «А ты все же попробуй». «И пробовать не стоит, все равно не поймешь». Прозвучало это обидно. Санс представил себе, как здорово было вот так общаться, мысленно. «Как же ты слаб…» Санс вздрогнул от резкой смены темы. Паника и страх окутали его в кокон. Он ощущал на себе приближающиеся тени. Голос кольнул в череп и дрелью просверлил кость. «Что произошло с тем Сансом, который был сильнее нас?» Санс попробовал лечь на скамейку, но им, будто кто-то управлял, заставляя сидеть и не двигаться. «Ой, как же я не заметила, я стала сильнее!» Скелет захрипел, пытаясь отпихнуть от себя кого-то, чей голос был похож на девочкин минуту назад, а теперь скрипел как старая дверь. Из носа хлестнула кровь. Она текла, впитываясь в футболку, шорты. Он с ужасом наблюдал, как кровь заливает скамью, заполняя щели. Откуда в нем столько крови? «Не бойся. Смерть — это не страшно, просто расслабься, и я сделаю свое дело». Никто не видит. Никто не слышит его… «Н…Нет! Не хочу!» Санс схватился за череп. Неумолимая сила сжала его виски и пошла пульсацией. — Эй, с тобой все в порядке? — к спине скелета прикоснулась теплая рука. Санс вздрогнул, неожиданно сжал руку в кулак и с размаху стукнул по носу того, кто стоял перед ним. Пострадавший взвыл. — Кто ты? Чего тебе нужно?! — вскрикнул скелет и схватил лежавший рядом нож. — Я потом тебе об этом расскажу, но сейчас я должен доложить тебе кое-что, только не бей, умоляю! Санс отпустил нож и мутным взглядом уставился на светящийся перед ним объект. *** Холод. Анне-Мари свернулась калачиком, но озноб не хотел уходить. Она дрожала, но не от ледяного пола, на котором девушка лежала почти раздетая и связанная. Ее глаза были связаны, холодные струйки пота катились по ее лбу. Дышать становилось все тяжелее и тяжелее. Руки туго связаны веревкой, но боль не чувствовалась, возможно потому, что Анне-Мари привыкла к ней. Она сжала пальцы, и послышался громкий хруст. Девушка вновь вздрогнула, не от холода, а от мыслей, что с ней собираются сделать. Ее тело онемело, но, может, оно и к лучшему, что ощутит не все ужасы, когда они придут. Анне-Мари стиснула зубы и подергала руками, в попытках снять жесткую веревку. Запястья начинали жечь. По рукам потекла алая кровь. Металлический привкус расплылся по языку, она хотела выплюнуть поступающую кровь, но лежать в ней девушке хотелось меньше. Вместо этого Анне-Мари начала тереться о бетонный пол, пытаясь стянуть повязку с глаз. После долгих усилий освободился левый глаз. Все, что окружало ее, — это разных оттенков темноты стены. Слеза стекла по ее лицу. Шаги. Кто-то идет. Дыхание участилось, слезы страха ползли по лицу. Сердце стучало так быстро, что было готово пробить ребра. Голоса. Ее парализовал страх, и слова превратились в гул. Противное и жгучее прикосновение к ее ребрам, и Анне-Мари на автомате пинает того, кто позволил себе такую гадость. Он проклинает ее и тащит за волосы к стене. Девушка проклинает его в ответ, и тут ее бьют так сильно, что во рту почувствовалась кровь, а лицо мерзко пульсировало болью. Почувствовав перед собой наглую морду, Анне-Мари пнула обидчика в живот. Тот взвыл и синхронно повторил ее действия. — Да… Пытайся защитить себя, пока можешь, мерзкая… — голос ехидно хихикнул и послышалось какое-то щелканье. Анне-Мари пристегнули руки и ноги. — Посмотрим, как ты сейчас попляшешь. *** Под утро в дверь коротко постучали. Первое, что пришло на ум — это, наверное, был какой-нибудь очередной почтальон или судебный пристав. Тук. Тук. Тук-тук… Тук. Едва слышно и так тихо, что Дингс сначала не различил эту странную мелодию, подумав, что это щелкает холодильник. А когда различил — испугался. Вдруг это чужой? Вдруг кто-то просто пробарабанил мелодию по двери от скуки? Доктор дернулся, но прежде вытащил руку из-под спящего Папайруса. Скелетик промычал что-то и перевернулся на другой бок, открыл глаза. — Пап… Что происходит? Гастер ничего не ответил, накинул халат и вышел в коридор. Дингс нажал на ручку. Навстречу ударил запах крови и дождя. Вошедший Санс аккуратно опустил огромную коробку. В свете зажжённого Папайрусом фонарика мелькнули стальные цилиндры. Консервы! Еда! А главное — это не лапша, напичканная ароматизаторами и искусственным мясом! Остатки сна улетучились, Папайрус придвинулся к коробке, Дингс смотрел то на содержимое коробки, то на разбитого Санса. Папайрус тем временем торопливо схватил тяжелую банку, покрутил ее, на зуб попробовал открыть. Спас положение Санс: пробив ножом банку, сделал несколько круговых движений и передал лакомство братишке. В доме распространился дурманящий запах мяса, и некоторое время было слышно чавканье Папайруса, который вытряхивал содержимое в рот. Давился, жадно глотая и пачкаясь подливкой, будто боялся, что баночка волшебным образом исчезнет. — А ты? — внезапно смутился от этого дикого жора Папайрус, оторвавшись от консервов и смотря то на Санса, то на Дингса. — Ешь, ешь, Папи, только будет лучше, если ты возьмешь вилку, — улыбнулся Гастер. — А ты, Санс? Где ты это взял? — Анне-Мари нашлась… — сказал он, не замечая вопрос отца и таращась в пол. Глазницы Дингса округлились.