стагнация

Наверное, не стоило. Юнги и сам-то не понимает, зачем вызвонил Чимина посреди ночи. Просто Чимин не называет его по имени никогда, не говорит даже «Юнги-хён», и после пятой банки пива Юнги начинает из-за этого казаться, что для Чимина он просто хён, один из многих, ничем не выделяющийся. Чимин общительный до жути, хоть и стесняется поначалу, и сближаться с людьми умеет настолько быстро, что Юнги не устаёт удивляться. Чимин – милый маленький донсен, и поэтому хёнов у него много. Всё лицо Чимина, его движения и мягкий голос будто бы говорят «охраняй меня, люби и никогда не бросай». у ч и м и н а м н о г о х ё н о в. После восьмой банки пива в Юнги что-то переворачивается и крошится, ему некомфортно и странно пусто, а ещё хочется выделяться – для Чимина, в жизни Чимина. Он дозванивается раза с четвёртого, – выдерживает трубку по полной, пока механика на другом конце не начнёт «абонент не отвечает…», – потому что Чимин нихрена не просыпается от вибрации. Как только гудки прекращаются, Юнги бросает короткое «мне скучно» и кладёт трубку. Может, стоило сказать «хочу трахаться», чтобы Чимину было понятнее, но Юнги убеждает себя, что «мне скучно» просто-напросто короче. Чимин пишет в ка-ток почти сразу же. «что-то случилось?» Юнги представляет, как тот опухшими со сна глазами всматривается в яркий дисплей, ждёт ответа, не блокируя телефон. Чимин всегда так делает. Юнги знает, что со сна он взъерошенный, по-особенному тёплый и мягкий (не то что бы они спали вместе, Юнги видел это при других обстоятельствах). «я скоро буду» Чимин строчит, как программа подбора слов, между его сообщениями и минуты не проходит. По-хорошему, Юнги надо бы ответить ему короткое и такое типичное для самого себя «нет», но он не может. Не хочет. Юнги тупо молчит, зная, что сейчас Чимин наверняка проталкивает голову в свой огромный чёрный балахон, протаскивает его через плечи и оставляет висеть на себе свободным мягким мешком. Юнги оправдывает себя, пялясь в стену, тем, что он ничего не сделал, не хотел, чтобы Чимин сломя голову ночью нёсся к нему, не хотел его присутствия, волнения и заботы. Юнги пытается думать, что ему действительно было скучно, а Чимин слишком суетливый и беспокоящийся. Что-то случилось? Да, думает Юнги, случился какой-то пиздец. Он успевает выпить ещё банку пива, прежде чем Чимин прибегает. Реально прибегает: вваливается взмокшим сонным шаром в душную квартиру, врезается с разбегу во взгляд Юнги, несосредоточенный и немного стеклянный. - В такое время… ничего… не ездит, - он упирается ладонями в свои колени и замирает, чтобы отдышаться. На нём чёрный балахон, и у Юнги от этого сладко сжимается сердце. Потому что Юнги знал. - Хён… ты в норме? – Чимин поднимает на него взгляд, вылизывает им всего Юнги, а потом вдруг морщится. И Юнги снова сладко, потому что он, чёрт возьми, знал. – Так и думал. Наверное, он немного разочаровал Чимина тем, что стоит сейчас, едва трезво подпирая шкаф плечом. Чимин даже может уйти, он же эмоциональный просто жутко – но Чимин почему-то снимает кеды, наступая на задники. - Нальёшь? – и проталкивает себя глубже в квартиру Юнги. Чимин сам находит сбоку от дивана упаковку пива, разрывает её, ещё закрытую, пальцами и достаёт две банки. Он вроде бы ждёт Юнги – мол, давай выпьем, хён. Но Юнги не идёт. Он смотрит на маленького плюшевого (из-за толстовки) Чимина, на большой капюшон, накинутый прямо поверх кепки, на козырёк, который вполовину видно с этого ракурса – и мысленно бьёт себя по лицу. Юнги хочется Чимина просто, ну, даже больше, чем жутко – больше, чем нужно, больше, чем можно. Хочется слишком очень. - Я хочу тебя. Чимин дёргается, задевая банку на краю стола, а потом гладит её зачем-то указательным пальцем, сжимает в ладони и, открывая, выдыхает: «Я знаю». Его знание теряется в громком щелчке открываемого пива, и примерно в этот же момент Юнги окончательно теряется в себе. Намджун сказал, когда привёл его: «Тебе понравится». О, да, ему понравилось. Даже слишком. Настолько, что аж страшно. Чимин запивает своё дурацкое «я знаю» большими громкими глотками, вливает в себя банку пива за несколько длинных подходов и оборачивается к Юнги. Чимин – концентрат всего тёмного и постыдного, что есть в Юнги, того, от чего хотелось бы скрыться. Но у Юнги не получается. И, по правде, ему хотелось бы стать ментальным сталкером Чимина: типа преследовать его в чувствах и мыслях постоянно, чтоб тот вообще ни о чём больше не думал. Юнги вдруг хочется расположения Чимина настолько, что в горле начинает тянуть. Юнги допивает то, что стояло на столе, и разворачивается в сторону спальни, на ходу начиная расстёгивать ремень. Чимин идёт за ним так тихо, что слышно только едва уловимое шуршание носков по паркету. Перед кроватью он остро притирается к Юнги, хватая его со спины за локти, и дёргает футболку вверх. Окей, думает Юнги, это окей – и падает в развороте, раскидывая руки в стороны. Чимин нависает над ним мягкой чёрной тучей сразу же, будто только этого и ждал, смотрит горячо и глубоко – его глаза похожи на гейзеры – а потом стекает вдруг плавно к телу, вжимается губами в основание шеи и замирает. Язык Чимина мягкий и широкий, а ещё влажный и расслабленный, он пускает по телу Юнги все двести двадцать, если не больше. Чимин лижет линию его ключиц, грудь (целует мокро каждый сосок), живот – волоски у Юнги там совсем короткие, тонкие и гладкие. Юнги не то что бы теряет самого себя – он просто отказывается от всего, что вообще когда-либо было в его жизни. Просто не останавливайся. Чимин, похоже, даже и не собирается: входит во вкус, проникает в Юнги, как вредная примесь; от него дурнеет. Юнги кажется, что мягкий матрас под ним – на самом деле тонкая кромка льда, скрывающая под собой водную бездну. Юнги тонет – и хватается за твёрдого тяжёлого Чимина, как за цепь якоря, ведёт по нему руками, будто карабкается – вверх, вверх, за вдохом. Поцелуи Чимина похожи на огромные, насыщенные глотки кислорода – такого чистого и невероятного по своей консистенции, что лёгкие не в силах обработать. Юнги хрипит. Кожа у Чимина под толстовкой горячая и взмокшая, потому что придурок бежал, наверное, изо всех сил, а ещё все его поджилки трясутся, напряжённые, в любом месте, куда бы Юнги ни прикоснулся. И это так невероятно. Юнги ведёт с нажимом по бокам Чимина, подцепляя его здоровенный балахон и вдавливая ногти в упругое и раскалённое. Кожа у Чимина поцелованная солнцем – обратная сторона век Юнги проектирует её в сознание во всей идеальности – и на этой бронзе тонкие красные борозды, Юнги думает, будут смотреться клёво (Юнги бессознательно помечает то, что со всем присущим ему здравым смыслом не хочет делать своим). Чимин расползается над Юнги, тычется носом куда-то под челюсть, а ещё дышит очень громко. Очень горячо – во всех смыслах горячо, потому что его выдохи срываются на осипшие полустоны, заставляя Юнги течь и плавиться. Когда Юнги впервые увидел Чимина, то даже представить себе не мог, что по отношению к нему можно что-то подобное испытывать, что он сам может испытывать что-то подобное к Чимину. Юнги жмурится до ряби перед глазами, а когда открывает их и чёрно-серая рябь расходится, утекает куда-то, видит перед собой лишь Чимина. Чимин выпрямляется, сидя на его ногах, скидывает толстовку – и начинает вдруг целовать руки. Его ладонь крепко держит запястье Юнги, обхватывает его поперёк (настолько горячо, что кажется, будто останется ожог). Пальцы Юнги костяными кольями утыкаются в рот Чимина, а он трогает своими мягкими, похожими на цитрусовую мякоть губами загрубевшие подушечки, гладит их горячим острым языком. Так мокро, так странно и так интимно. Господи, блять, боже, конечно же это того не стоило. Юнги от Чимина плохо просто невероятно. Он выдёргивает руку из хватки одновременно неожиданно и вполне типично для самого себя. - Ты что, мать твою, такое творишь, - а потом прижимает его этой же рукой к себе, вдавливает губы Чимина в свои и совсем не закрывает глаза. Чимин свои не закрывает тоже, смотрит в ответ – мокро и горячо, и Юнги вдруг простреливает мыслью, что Чимин наверняка везде сейчас такой же мокрый и горячий. Он суёт руку ему под пояс, под бельё – и Чимин над ним извивается, как уж. Там и правда мокро, Юнги проходится ладонью по члену Чимина, мажет большим пальцем по мокрой текущей щели. Изо рта Юнги толчками вываливается неясное и неосознанное: - Я не в порядке, Чимин. И ещё: - Что мне с тобой делать?.. Чимин отвечает ему самое глупое, что вообще мог ответить в этой ситуации: - Что хочешь. Чимин всё ещё висит над Юнги тучей, солнечной и густой, совсем не зыбкой – от таких обычно начинают нестерпимо болеть виски, а потом из них льётся ливень сильными тяжёлыми каплями. Юнги гладит Чимина по лицу, по всему, до чего может дотянуться, и в какой-то момент тот просто заваливается на бок рядом. Проблема Юнги в том, что он не знает, чего хочет – а проблема Чимина в том, что он с какой-то извращённой непонятной радостью эту проблему решает. Он целует Юнги в нос, едва касаясь губами, будто заботясь, чтобы потом это можно было списать на пьяный бред, и снова садится сверху, стягивая с Юнги старые разношенные джинсы. Жар пальцев Чимина чувствуется через плотную джинсу и, что важнее, через все барьеры Юнги. Чимин делает всё сам: спускает штаны и бельё Юнги до щиколоток, раздевает себя, выцепляя из кармана штанов смазку, выдавливает её на свои пальцы и, глубоко вдохнув, садится. Юнги почти вскрикивает – Чимин очень напрягает, каждое его движение отзывается чем-то тугим и колючим во внутренностях. Юнги видит вязкую прозрачную смазку, расплывающуюся по ладони Чимина, видит, как она блестит на внутренней стороне его бёдер, видит, как поджимается мошонка Чимина, когда головка касается входа. Чимин очаровательно хмурится, чуть ёрзая, и приподнимается – а потом опускается. Медленно настолько, что Юнги хватается за его бёдра, чтобы не провалиться во что-то далёкое и тёмное. После пятого толчка Чимина – да, Юнги считает – он подаётся бёдрами ему навстречу. И когда выдох Чимина мутирует в томный стон, напрочь отрубающий и без того едва соображающий мозг Юнги, тот не находит ничего лучше (на самом деле, даже не думает, просто делает), чем вдавить Чимина в себя, схватив за шею. Движение выходит резким, и Чимин выбрасывает вперёд руки, упираясь ими по бокам от головы Юнги. Они двигаются в дурацком, то и дело сбивающемся ритме, но Чимин стонет негромко и протяжно, и это действительно клёво. Их тела трутся друг от друга так тесно и сильно, что почти больно – до красных следов наутро. Юнги забывается, прижимает его к себе близко-близко, так что лицо Чимина утыкается ему в место между шеей и плечом, и просто дышит Чимином. Вдыхает его полной грудью и не сопротивляясь впускает в себя. От Чимина пахнет шампунем и гелем для душа, а ещё зубной пастой и лосьоном для умывания – запах салициловой кислоты бьёт в нос резкой свежестью. Когда член напрягается внутри Чимина, а низ живота начинает стягивать в оргазме, Юнги заталкивает Чимину в ухо плотным, как вата, и сбивчивым речитативом: - Я так много хочу сделать с тобой, что сам теряюсь. Чимин в ответ выстанывает громко и несдержанно и вцепляется дико в волосы Юнги – кончает. Он вроде порывается привстать, чтобы помочь Юнги, но тот удерживает его за бёдра, чтобы спустить внутрь. Юнги чувствует, как сперма толчками выходит из него, как она лупит в стенки Чимина, и ему от этого охуенно. Чимин привстаёт над его бёдрами и смотрит вниз – наверное, думает Юнги, сейчас начнёт орать, и поднимает на него едва фокусирующийся взгляд. Чимин в ответ смотрит просто по-блядски: глаза у него сверкают, всё лицо покрыто испариной, а губы сухие-сухие. Целовать да и только. Юнги опускает взгляд на его разведённые бёдра и отводит прежде, чем успевает снова возбудиться – по тёмной гладкой коже медленно течёт, засыхая, его сперма. - Хён, ну зачем? Юнги не отвечает. Чимин смотрит на него ещё какое-то время, дышит глубоко, успокаиваясь – и это всё очень-очень долго и очень-очень тяжело. Юнги даже не думает предложить ему остаться. Он прикрывает глаза. - Тебе не нравится моё имя? – оно вырывается из Юнги вполне ожидаемо, потому что хлестало весь вечер. Юнги проглатывает подступившее обратно к горлу пиво. – Ты никогда его не произносишь. И открывает глаза. Чимин стоит одетый и смотрит на него ошалело, и он сейчас такой очаровательный. Не так, как обычно – сейчас совсем по-особенному. У Чимина мокрая, уже не очень чистая чёлка, сосульками прилипшая ко лбу, а ещё он раскрасневшийся и сам весь взмокший, всё ещё под флёром не до конца спавшего возбуждения. Чимин только что был с Юнги, и это кажется особенно очаровательным. - Я не думал… «Что тебя это беспокоит», - додумывает Юнги, а Чимин отзывается где-то со стороны двери эхом. Юнги от этого очень сладко, а ещё он разморён, доволен и почти до неприличного пьян. Юнги клёво, пока Чимин вдруг не возвращается обратно в комнату, выглядывая из-за дверного косяка: - Спокойной ночи, Юнги-хён. Ботинки Чимина гулко стучат по полу, следом за ними – дверь. У Юнги внутри всё дрожит и гулко стучит тоже: он очень хотел, чтобы всё было просто. Но просто уже точно не будет. (уставшая улыбка Чимина слепит глаза)