Мозаика

Аллен закрывает за собой дверь и прислоняется к ней спиной, облегченно выдыхает. Полдела сделано. Уолкер медленно и с наслаждением стаскивает сапоги, бросает короткое пальто на спинку стула. Промахивается немного – пальто сползает со спинки, бряцает об пол пряжками ремешков и пуговицами. Ученый пофигистично переступает через него и идет в спальню, попутно потирая плечи. Мариан оказался тяжелее, чем Аллен предполагал. - Мана. Замирает на пороге, созерцая две темные макушки под одеялом. Он бы мог подумать, что братья так сильно привязаны друг к другу, что заснуть раздельно не могут, но витающий в воздухе запах секса говорит сам за себя. Аллен пятится из спальни, на ватных ногах проходит на кухню и, грохнув чайник на старенькую электрическую плитку, смеется. Тихо, с нотками истерики. Плюхается на стул и закусывает палец – больно. След от зубов останется надолго, окончательно исчезнет только к концу этого сумасшедшего дня, а ощущения отпускают уже сейчас. Мир сошел с ума. Или же это Аллен настолько выпал из реальности в своих исследованиях, что наивно позволил себе не замечать происходящее вокруг себя? Не важно. Аллен осторожно снимает очки и остервенело трет лицо. Прижимает серебристую челку к стянутым в хвост волосам и пытается все же осознать и принять тот факт, что близнецы оказались в довесок еще любовниками. И что они занимались сексом на его кровати. Аллен фыркает. - Совсем совесть потеряли. Уолкер сжимает кулаки. Желание выпороть мальчишек – им совсем недавно исполнилось семнадцать – переходило все мыслимые и немыслимые границы. Будь Уолкер их отцом, он бы немедля достал ремень и воплотил бы свое желание в жизнь. Только вот Аллен был для них никем. Даже их другом ученый себя назвать не мог. Так, старый товарищ для Неа. «- Знакомься, Мана, это мой давний знакомый, Аллен Уолкер». Ученый кривится. - Да что же это... Аллен, безбожно влюбленный в женские запястья и изящную линию ключиц Аллен, ревнует. Будь на небе луна, он бы взвыл на нее, подобно волку. Отчаянно, одиноко, выворачивая душу наизнанку и угасая в последних тоскливых протяжных нотах. Аллен машинально насыпает последнюю ложку дешевой второсортной заварки из пакета и льет воду из чайника. Сначала мимо чашки, потом переливает через край, а после, чертыхнувшись, осознает, что вода холодная. Он забыл включить плиту. Мана просыпается первым. Он кутается в простыню и, неловко шагая и упрямо сводя брови, сам ищет Уолкера. Ему кажется, что ученый на нем дыру прожечь хочет, но тот просто близоруко щурит глаза. Очки с тяжелыми толстыми линзами, что сейчас лежат на столе у локтя Аллена, оставили красные отметины на переносице. Хорошо заметные на аристократически бледной коже. Морщась, Мана присаживается на край стула и ждет, когда Аллен решится спросить. Уолкер в который раз трет лоб и, вскинув голову, наконец, подает голос: - И как долго вы?.. В его голосе нет раздражения. Ученый никогда не мог злиться слишком долго. Сейчас гнев уступил место банальному любопытству. Но Мана все равно вздрагивает и стыдливо прячет глаза, будто Уолкер отчитывает его. Сильнее кутается в белую простынь и хочет отгородиться не только от Аллена, но и от всего мира. - Давно... То есть, я... - Мана прикусывает губу и смаргивает отчего-то набежавшие слезы. - Я давно хотел. Это было сильнее меня. Будто не я вовсе. Я люблю Неа, но только как брата, а оно, - Кембелл комкает ткань на груди влажной от волнения ладонью и поднимает взгляд на Аллена, ища понимания. - Оно желает его как любовника... Ты меня понимаешь? Уолкер пытается пригладить вставшую дыбом челку и все же включает плитку, чтобы вскипятить воду. Полупустой чайник быстро начинает пыхтеть. - Оно? Мана сцепляет пальцы в замок и сжимает до побелевших костяшек. - Я слышу его голос во сне. Скрипучий, неприятный, будто старческий. Он зовет меня... Иногда я вижу образ молодой женщины. Мне кажется, что она похожа на маму. Аллен достает из буфета кружку и, спросив, что будет пить старший из братьев, ищет баночку с ароматным черным чаем. Тидолл уверял, что чай этот настоящий, цейлонский. Уолкеру было абсолютно все равно, но экзорцисту он верил. Еще бы не поверишь, когда тот с горящими глазами втюхивает тебе этот чай после возвращения из Индии и тараторит о его восхитительном вкусе, потрясающем аромате и чуть ли не о целебных свойствах. А ты ни разу не любитель и вообще даже в сортах чая не разбираешься. - Аллен, у него золотые глаза. Ученый вздрагивает. Ему сразу вспоминаются икры золота, что вспыхивали в глазах Неа. Странная мелочь, что, казалось, навсегда запомнилась Уолкеру. Аллен ставит кружку перед Маной и наливает кипяток. Чаинки медленно начинают окрашивать воду в насыщенный темный цвет. - И что еще тебе снится? Кембелл обхватывает бока горячей кружки и зябко ежится. То, что Уолкер еще не обозвал его сумасшедшим, придает ему уверенности. - Незнакомый особняк на окраине фьорда. Кажется, горы еще. И птицы. Ястребы или соколы... Прости, это дико звучит. Я пытаюсь вспомнить эти сны, но помню лишь горы, свет, эти золотые глаза да женщину. Кажется, я даже знаю ее имя. На языке вертится, а сказать не могу. Кажется, я в нее был влюблен когда-то... Аллен, это у тебя там коньяк? Дай, пожалуйста. Уолкер подает Мане бутылку. Кембелл щедро разбавляет чай алкоголем и выпивает содержимое кружки почти сразу, обжигая язык и кривясь от привкуса. Аллен не видел, чтобы Мана пил. Но сейчас, видимо, ему это необходимо. Утерев рот, Мана поднимает жалобный взгляд на Уолкера. - Я воспользуюсь твоей ванной? *** Катерина покачивается в плетеном кресле. Клубок толстых шерстяных ниток давно соскочил с колен и укатился куда-то под кровать. Катерину это совершенно не волнует. Она слушает мелодию теплого вечернего ветра и тихо напевает ему; она слышит девичий смех в шуме пшеничных колосьев и скрипе старых оконных рам. Рядом на столике стоит канделябр. Чугун намертво облепили подтеки старого воска: застывшие капли местами почерневшие, местами желтые, а где-то сохранили свою белизну. От трех свечей остались чадящие огарки. Служанке давно пора поменять свечи во всем доме. Но та молодая девушка, Катерина вечно забывает ее имя, слишком оно непривычное для слуха англичан, куда-то пропала. И Гордона Катерина давно не видела. - Ох... Свечи постепенно гаснут и погружают комнату в полумрак. Катерина откладывает спицы и почти готовую куклу и подходит к окну. Ветер тревожит тусклые волосы. В его дуновении она слышит смех. Спицы падают со столика. Бренчат в пустой тишине. - Не балуй. Ветер хороший. Ветер воет. Ветер смеется. Звонко. Истерично. В его звуках она слышит имя любимого. Катерина улыбается куда-то в темноту комнаты и уходит за новыми свечами. Кукла смотрит ей вслед отсутствующими глазами на пустом, абстрактном лице. Вышит только рот – черной нитью улыбка одной линией. Роад вышагивает из уютных теней и берет куклу в руки. Оглаживает изящными прикосновениями шерстяные ручки, проводит пальчиками по петелькам плетения нитей. «Время почти пришло, Господин Тысячелетний!» Девичий силуэт сливается с темнотой, когда Катерина переступает порог комнаты. Кембелл спешит сменить свечи, зажигает фитили и, сев обратно в кресло, наклоняется поднять упавшие спицы. С пола на Еву черными пуговицами глаз смотрит готовая кукла. Рот – короткие ломаные стежки – зашит. - Разве я успела тебя закончить?.. Кукла молчит. Катерина поправляет простую одежку игрушки и стягивает ленту с манжета своего платья. Последняя деталь. Пышный атласный бант подпоясывает белое платьице куклы. Легкое касание – Катерина снимает видимые только ей пылинки с темных локонов кукольных волос и сажает игрушку в буфет за стекло у покрытого слоем сажи камина. Рядом с куклой лохматое чучело черного грача, что когда-то свил гнездо на старом кизиле. Гнездо то сбили палками любопытные дети. Грача убили тоже они. Таксидермист скрыл дыру в маленьком черепе куском черного бархата и долго удалял мелкие обломки костей из сломанных крыльев. Игрушка близнецам должна понравиться. Ведь Адам всегда любил броские шляпы и кукол. А ветер все смеется. А ветер все вторит его имя. *** Витраж мелкой церкви не пускает лунный свет. Девушка в карнавальном платье торопливо вплетает цветок в густые кудрявые волосы. На алых лепестках мака едва ли заметны мелкие капельки крови. Довольно улыбается самой себе в отражении псевдо-святой воды в глубокой чаше. Взгляд неживых стеклянных глаз перескакивает на распятие Христа на стене. Она подносит пальцы к пухлым губам. Ярко-алая помада отпечаталась на подушечках. Касание к левому плечу. «Сердце мое открыто, Отче». Губы безмолвно шепчут молитву, девушка покорно склоняет голову. Задерживает пальцы на правом плече. Донести пальцы до лба девушка не успевает – на лавке завозился Кросс. Экзорцист разминает затекшие мышцы, трет затылок и, простонав ругательства, переводит взгляд на подошедшую возлюбленную. Его хриплый голос разносится эхом по небольшому молитвенному залу: - Мария? Почему ты принесла меня сюда, дурная ты девка?.. Девушка прикладывает кончик пальца к его рту и, едва его убрав, томно целует. Едва заметно кривит губы от вкуса алкоголя на языке и запаха перегара. Мариан усаживает девушку на свои бедра и жадно прижимает ее к себе. Скребет ногтями по жесткому корсету платья. Шнуровка никак не поддается, и Кросс, раздраженно рыкнув, всерьез намерен распороть корсет. Мария улыбается. Обворожительно: уголки пухлых губ едва приподняты, рот слегка приоткрыт. Она тянет шнурок, и корсет ослабляет тиски, ткань сползает вниз, обнажая грудь. Кросс чуть не шипит с досады. Пальцы оставляют красные следы на белом шелке кожи. Мария смеется, когда он целует ее грудь и тянет платье вниз. Ее смех чужой и звонкий, от тела пахнет розовым маслом и ладаном. Золотое распятье царапает нежную кожу острыми металлическими концами. Мариан сминает ее мягкие ягодицы в ладонях, несильно кусает потемневший твердый сосок и гонит шипящую змеей тревогу прочь из сознания. Сжимает в объятиях трепещущую возлюбленную. Ее сердце бьется бабочкой о ребра, а взгляд словно лед. В серых стеклянных глазах безразличие и северный зимний холод. Пышное карнавальное платье с шорохом падает на церковный пол. Мариан скользит по изгибам женского тела ладонями, прихватывает зубами и тянет на себя цепочку креста. Девушка резко дергает ее на себя и сжимает распятие в ладони. Словно боится, что экзорцист сорвет крест с ее шеи. Кросс отстраняет ее от себя и вглядывается в безэмоциональное лицо. - Что за?.. Рука, что властно легла на плечо, припечатывает Кросса к скамье. - Не дергайся, экзорцист.