Мозаика

Когда, под вечер, смущенный Мана за руку вывел начавшего хорохориться и задирать нос Неа из дома Уолкера, ученый облегченно вздохнул и подумал, что хуже уж точно быть не может. Но когда, спустя буквально полчаса, в дом вваливается еле живой Мариан с окровавленной мордой, Аллен понимает, что хуже быть все-таки может. Из-за странной маски он не сразу признает в экзорцисте Кросса. Только после знакомого «Пусти, блядь, что встал как истукан», Уолкер допер, кто перед ним. Усадив Кросса за кухонный стол, ученый стирает кровь с лица и пальцев экзорциста. После принимается прощупывать ладонь корчащегося от боли Мариана. - Осторожнее, ослоеб пиздоголовый! Аллен с толикой удивления открывает в себе замашки садиста и с наслаждением давит на кости сильнее. Экзорцист шипит сквозь зубы и пытается выдрать ладонь из цепких пальцев. Второй раз он видит этот маниакальный блеск в глазах Уолкера. Первый раз увидел, когда Аллен заполучил в свое распоряжение Чистую Силу. - Осторожнее, - почти шепотом молит Мариан и после добавляет: - Пожалуйста... Уолкер бросает взгляд на друга. Раз тот просит вежливо, значит, ему действительно хреново. Но как еще он может ему помочь, Аллен не знал. Твердить Кроссу об отсутствующем медицинском образовании у своей скромной персоны Уолкер уже устал. Все его знания о лечении людей никогда не применялись на практике, не считая обрабатывания порезов от сколов лабораторного стекла. Но это были его собственные руки. Прижигать чужие ранки чистым спиртом он бы не рискнул. Но сейчас у него попросту не было выбора. Закончив экзекуцию, ученый выносит вердикт: - Переломов точно нет. Но могут быть трещины. Так что походишь с повязкой. Мариан героически выдерживает наложение бинтов. Только брови сводит и губы кусает. - Долго? - Что «долго»? - Ну, с повязкой этой... Уолкер пожимает плечами. - Я тебе не врач, сотый раз уже повторяю. Придется тебе пока в левую подолбиться. Думаю, ты приспособишься. Забывшись, Мариан бьет ладонью по столу и тут же обнимает, прижимает к груди больную конечность. Аллену кажется, что он слышит затравленный скулеж экзорциста. Беднягу ему было действительно жаль. Вздохнув, Уолкер без вопросов колет Кроссу обезболивающее и убирает аптечку. - Так ты толком ничего не объяснил. С какой стати Апокрифу брать в плен Марию? Кросс пододвигает к себе бутылку коньяка. Аллен морщится с досадой: забыл убрать после разговора с Маной. Но отнимать не стал. Мариан выглядит очень плохо. - Он сказал, что вернет ее, когда кто-то из Кембеллов умрет. Начал втирать дичь про Тысячелетнего Графа, мол, эти твои братья являются носителем Первого Апостола. Мне тоже кажется, что он с катушек съехал. Но Марии нет, Аллен! Эта мразь была в ее платье! Это был ее запах, я его ни с чем не спутаю! - Успокойся. Может, попробуем ее поискать? С помощью големов Ордена, мы наверняка сможем... Кросс скребет неровными ногтями по ледяной поверхности маски и делает небольшой глоток прямо из бутылки – Аллен поставил перед ним кружку, но экзорцист ее проигнорировал. Мариан утирает губы и отрицательно покачивает головой. - Ничего мы не сможем, Аллен. По этой дряни, что он мне в глаз вставил, он сможет меня найти. Может быть, он сейчас видит тебя. Или слышит. Если даже нам повезет, и мы найдем Марию живой, то он придет за мной. Мария тогда тоже может пострадать. Только если ты сам найдешь ее, спрячешь, чтобы точно с ней ничего больше не случилось, тогда, может... Нет, Аллен, слишком опасно. Я не могу так рисковать... Ох, Аллен, слышал бы ты, как она поет... Я бы мог слушать ее голос всю жизнь. Эй! Уолкер решительно забирает коньяк из рук экзорциста. Он уже давно уяснил: если Кросс начинает говорить о любви, значит ему уже хватит. - Пойдем, придешь в себя, может, поспать сможешь. Только на диван... Не смотри так, на кровать, правда, лучше не надо. - Это еще почему? Диван маленький и узкий! Аллен понимает, что мешать обезболивающее с алкоголем тоже не стоило, поднимает вяло сопротивляющегося Кросса под локоть и тянет в коридор. - Просто поверь моим словам, хорошо? Идем, идем, я тебе постелю. Тем временем Мана оставляет брата в спальне и тихо спускается вниз. Стоит на последней ступеньке и прислушивается к звукам живущего своей жизнью особняка. Вот мерно тикают часы. Стучит в окно колючими листьями дикий плющ. Ветер гуляет вольным сквозняком по коридорам и протяжно свистит в щелях. Мана тихо вздыхает и преодолевает последнюю ступеньку. Звуков нет. Тех, что он привык слышать дома, нет: гомона болтливых кухарок, ворчания дворецкого, даже звонких трелей канарейки, что были слышны даже на первом этаже, тоже нет. Нет ни вкусного аромата пищи, ни противного запаха индийского табака. Мана проводит пальцами по полке с книгами и стирает налипшую на подушечки пыль. В особняке темно и отчего-то душно. Стены давят, будто не родные вовсе. Мана зябко ежится и упрямо мотает головой. Наверняка вся прислуга снова решила коллективно уволиться, а мама пока не нашла новых работников. Только когда его дом успел так быстро опустеть, Мана не помнит. Кажется, еще вчера Гордон подавал пальто ему и Неа и просил не тревожить матушку своим долгим отсутствием. Мана вздрагивает от прикосновения холодной ладони к плечу. Но от улыбки мамы сразу становится тепло на душе, а плохие мысли исчезают без следа. - Все в порядке, дорогой? - Я задумался, извини. А где все? Катерина чуть склоняет голову на бок. - Все? О ком ты? У тебя точно температуры нет? Пойди продуло опять. Ох, просила ведь теплее одеваться. Когда же ты начнешь меня слушаться?.. Кембелл с трудом сглатывает ком в горле и чувствует, как вдоль по позвоночнику скачут холодные мурашки. Откуда-то сверху слышится частый-частый топот детских ног и заливистый смех. Мана переводит испуганный взгляд с потолка обратно на маму. - Ты слышала?.. Белая, отливающая нездоровой синевой, ладонь все-таки ложится на его лоб. В темных глазах Катерины нет ни капли эмоций. Пусты, холодны, безжизненны; мертвое черное агатовое стекло. - Здесь никого нет, дорогой. Идем, я помогу тебе лечь и принесу лекарства. Катерина с силой сжимает его запястье, тянет к лестнице. Мана едва поспевает за матерью. Ева сворачивает в сторону пустующих комнат для гостей. Мана оглядывается назад. - Погоди! Наша с Неа спальня ведь там! Катерина останавливается у шаткой лесенки на чердак. - Не болтай ерунды. Кто такой Неа? Или это девочка? И что значит «наша спальня»? Ох, она у нас оставалась на ночь, а я не знала? – Ева мило улыбается и треплет Ману по волосам. – Мой мальчик, я говорила, что не против твоих отношений на стороне, но не стоит приводить своих любовниц в наш дом. Внутренности скручивает с каждым ее словом. Мане с трудом получается дышать. Воздух тяжелый, пропахший гнилью и сыростью. Витающая пыль забивает легкие. Мане дурно, начинает кружиться голова, к горлу подступает тошнота. - Мам, ты... - Ты называл меня по-разному, но «мамой» еще ни разу, - смеется Ева. - У тебя точно жар. Смотри, ты побледнел. Мана поворачивается к запыленному зеркалу, что одиноко висит на стене. Стирает слой старой грязи и тут же отскакивает. Катерина тихо хихикает, прикрыв рот ладонью. - Своего отражения ты еще не пугался, милый. Ты такой трусишка. Мана проводит пальцами по впалой щеке. Золотые глаза блестят, отражение кривит тонкие губы в злорадной усмешке. Лоб сочится темной кровью, но боли Мана не чувствует. Он стирает черноту, но ладонь остается чистой. Отражение демонстрирует чернильную кровь на своих пальцах и медленно слизывает ее длинным языком. Катерина крепко обнимает его руку и доверчиво прижимается щекой к плечу. В отражении в уголках ее бледных губ запеклась кровь, плечи покрыты синяками, на шее отпечатались чьи-то пальцы. Мана понимает: это следы от его рук. Катерина гладит его ладонью от локтя и переплетает их пальцы. - Не бойся, я с тобой. Что бы ты ни делал, я всегда буду на твоей стороне, мой милый. Я люблю тебя, Адам. Лед ее губ оставляет стылый след от поцелуя на щеке. Черные провалы глаз затягивают. Мана падает во тьму. И выныривает из арктического омута кошмара от звонкой пощечины. Хватает ртом воздух, словно выброшенная волной на берег рыба, сжимает виски и совсем не чувствует горячих слез на своих щеках. Не слышит голоса Неа. Не слышит беспокойного хлопанья крыльев глупой канарейки. Не слышит ничего, кроме пульса в ушах. Ничего, кроме шелестящего шепота в голове. «Это – не-реальность. Ну же, проснись» Вторая пощечина приводит его в чувство. Неа крепко хватает его за плечи и хорошенько встряхивает. - Посмотри на меня! Стирает слезы с его щек и обнимает крепко-крепко. Гладит по спутанным волосам и шепчет на ухо: - Все хорошо. Это просто кукла. Но та, словно живая, заваливается на бок и указывает вязанной ручкой на Ману. Дыхание перехватывает. Неа резко разворачивается, чтобы брат не видел игрушку. - Я смогу тебя защитить. Где-то под его ребрами – нервный ритм. Не в такт, сбиваясь. Мана утыкается лбом в крепкое плечо и сжимает рубашку на спине младшего брата. - Прости... Я так боюсь остаться один. Мне так страшно, Неа. - Пока я с тобой, тебе нечего бояться. Обещаю, я не оставлю тебя! Кукла смеется и отрезает: «Ложь. Вот, посмотри. Его нет» Мана вздрагивает. Открывает глаза и разжимает пальцы. Из рук чуть не выпадает белая рубашка. На воротнике и груди капли черной крови. Давно засохшей. Ткань холодная. - Вот видишь? Он наврал. Но я не обману. Лгать это удел человека. Девочка в ситцевом платьице берет его под локоть. И страх почему-то уходит. Она – такая родная, словно любимая дочь. Роад встает на цыпочки и мягким касанием стирает остатки страха с бледных щек. - Снова ты плачешь. Мана улыбается ей. Тепло, ведь по-другому не получается. - Больше не буду, - обещает он. Мечта звонко хохочет и прижимается щекой к груди Первого. Мана чувствует себя невероятно счастливым, прижимая кроху-Ноя к себе. Роад скашивает глаза на птичью клетку. Канарейка неугомонно бьется о прутья, теряя перья, кричит отчаянно, истошно. Роад чувствует, как в ее Мечте так же пытается докричаться до Маны Неа. Слышит его бешеный пульс и кончиками нервов ощущает злобу. Она, словно электрический ток в три сотни ватт, проникает в тело, в разум, и жжет, обжигает, дурманит безразличную Ноеву душу. Роад даже начинает мутить. Она готова мучить его снова и снова. Но Мудрость, что безмолвно стоял в тени, отрицательно мотает головой. Роад и сама знает: слишком рано, он еще не готов. Но детская нетерпеливость предательски взяла свое. Мечта отступает от Маны и прячет руки за спину. Демонический Глаз Мудрости без труда искажает податливую память. Она мягка, Ной испытывает почти физическое удовольствие, ощущая, как в сознании юнца возникает тщательно выбранные картинки новой памяти. Мудрость вплетает их в кинопленку воспоминаний. Сглаживает грубые швы нестыковок и довольно улыбается. Вскользь просматривает прошлое Маны, выхватывая взглядом наиболее яркие воспоминания. Наиболее человечные. Свою человеческую суть, свою память, Ной уже давно позабыл. Но те годы, когда они, все они, Семья Ноя, ждали, когда Первый Апостол пробудится, были для Мудрости бесценными. Другим Ноям жить по-человечески было непривычно, скучно и порой даже мучительно. Но не для Мудрости. Когда он скрывал свой Демонический Глаз за головным убором, он чувствовал лишь облегчение и радость. В последний раз Пятый проверяет память Маны и, чуть помедлив, натягивает на лоб капюшон. Взгляд Кембелла пуст, он смотрит перед собой, но вряд ли что-то видит. Оцепенение спадет, когда Роад спрячет свой выдуманный мир в пеструю коробку с большим алым бантом – в свою Мечту. Сколько бы Мудрость ни пытался заглянуть в эту коробку, он ничего не мог разглядеть. Пожалуй, он мог бы назвать то, что внутри, тайфуном, водоворотом или смерчем. Ярким, разноцветным и непостоянным. Как сама Роад. - Останешься? Мечта кивает. Мир начинает осыпаться, искажаться и терять и без того тусклые оттенки. Мудрость без труда вышагивает из этой подарочной коробки и останавливается на пороге распахнутых дверей с ферзевой короной. Бросает последний взгляд через плечо. Старается запомнить Ману таким: хрупким, беззащитным и слабым. Бледным, темноглазым. Человеком. Ной едва слышно вздыхает. Как жаль, что ничего, кроме воспоминаний, он изменить в нем не может. Судьба никому не подвластна.