Мозаика

Орден окутан тишиной. Историк почти не выпускает Лави из библиотеки. Что хранители знаний ищут там, было известно разве что всевышнему. В последний раз Аллен видел Лави на допросе. В последний раз он видел своего учителя там же. Канда на смерть Кросса отреагировал никак от слова совсем. Разве что хмыкнул, не прерывая медитацию, а после долго-долго смотрел перед собой, не шевелясь, пока Искатель не напомнил ему о задании. Линали совсем перестала улыбаться. Ее состояние будто передалось всему Ордену. Комуи молча пил горький кофе с молоком и не напоминал Линали, что он любит черный и сладкий. Уолкер ерошит волосы на затылке. Кожа головы еще помнит теплую и большую ладонь в кожаной перчатке. И запах дешевых сигарет никак не выйдет из легких. Он словно налип на бронхи, впиявился в них острыми шипами. Аллен дышит через раз и надеется, что этот запах останется с ним навсегда. Ветер тревожит легкий тюль штор. От холодного сквозняка бегут мурашки по спине. Аллен решительно встает и захлопывает окно. Стекла жалобно дребезжат от удара. Неа отпускает занавеску и оглядывается назад. Тим замечает незваного гостя, но замирает от короткого движения головой – «Не выдавай». Аллен прикладывает ладонь к стеклу, и тут же поверхность вокруг его руки запотевает. Неа прикладывает свою ладонь, но не чувствует даже его ледяной гладкости. Уже не чувствует. Кембелл беззвучно усмехается и отходит к кровати, где свернулся калачиком его голем, и не видит, как Аллен дышит на стекло и выводит пальцем закорючки. Уже потом экзорцист, вздрогнув, стирает имя с окна. Нервно улыбается и утыкается в окно горячим лбом. - Что-то холодно стало, да, Тим? Не удивлюсь, если скоро выпадет снег. За окном бушуют волны. Они с грохотом разбиваются о каменный откос и крошат древние породы. Откалывают валуны и дробят их в гальку и пыль. Когда-нибудь новый дом Аллена будет поглощен этой непокорной стихией. Как и он сам. Уолкер замечает затылок Неа в отражении краем глаза, но списывает это на усталость и перенапряжение. За его спиной только ставший привычным силуэт злобной тени. С недавних пор она приобрела более человечные черты, начала проявлять мимику и облачилась в черный балахон, а за спиной трепыхаются маленькие кожистые крылышки. Аллен с некой долей самоиронии сравнивает тень со своим личным чертом, что обычно сидит на плече. Только этот гораздо крупнее и не шепчет на ухо, а коварно дышит в затылок, да и ангела Аллен отродясь не видел. Не заслужил, наверное. Или черт этот сожрал пернатого. Неа берет в руки потрепанный валик с травами и подносит к носу. И снова ничего не чувствует. Он хочет ощутить запах лекарственных трав и Аллена. Но невольно понимает, что валик, судя по его состоянию, травами уже почти не пахнет. Ткань наверняка впитала резкие запахи лазарета и самого экзорциста. «- У Аллена тоже была такая. Помню, мы вместе травы собирали. Не представляю, как с этой подушкой заснуть можно. Постоянно нюхать лаванду было невыносимо, - Неа улыбается своим воспоминаниям и тут же морщит нос, словно ощущая аромат наяву. - Вся кровать ей провоняла. А ему нравилось. Чуть ли не в обнимку с ней спал. Порой мне даже было немного завидно, ведь если я возмущался, он отправлял меня спать на диван...» Неа небрежно кидает пахучий валик обратно на кровать и стряхивает налипшие частички сухих травинок с ладони. Валик скатывается с подушки и падает на пол. Аллен снова вздрагивает. На этот раз от глухого стука. Оглядывается с опаской, но видит лишь голема. Вздыхает и подходит к кровати. - Тим, я понимаю, что ты тоскуешь, но не скидывай, пожалуйста, вещи с кровати. Они не виноваты в смерти учителя. Но Тим все так же лежит, не шевелясь, скорбно раскинув легкие крылья. Их золото будто потускнело, свет ламп больше не играет яркими бликами на невесомых перышках. Голем перестал пожирать еду в громадных количествах. Аллен сомневался, что Тиму вообще требуется пища, но никогда не был против его компании за обеденным столом. Аллен подставляет голему ладонь. Тим ставит лапку с крохотными пальчиками, и Уолкер ощущает металлический холод. - Ну, давай, забирайся. Голем вяло переползает на ладонь экзорциста и более активности не проявляет. Даже незримый призрак его первого хозяина не способен хоть как-то расшевелить Тимкампи. - Мне тоже тяжело, Тим. Но нам нельзя хандрить. Мана ведь говорил, что надо продолжать идти. Аллен протягивает вторую руку и в который раз прикладывает ладонь к картине над кроватью. Гоблин с гробом за спиной, что больше него самого, ведомый кем-то, и позади – витая дорога. - Мы должны идти, какой бы тяжелой ни была ноша, каким бы извилистым ни был путь. Цель все равно будет заставлять подниматься и идти, даже когда ноги будут стерты в кровь. Когда сил почти не останется. Когда молитвы закончатся, я продолжу, во что бы то ни стало... Неа зло усмехается. «- Не стоит на своем пути взывать к богу. Надейся только на себя. Кто-то скажет, что бог не даст тебе испытания, с которым ты не сможешь справиться. Чушь и вранье. Ты – идеальный тому пример. И Мана, он тоже... Знаешь, Аллен, я по молодости был глуп и наивен. Молился, представляешь? Правда, за всю свою недолгую жизнь всего дважды. Мне хватило. Люди говорят, что бог милосерден, что бог любит всякую живую тварь... Ложь! Попроси его о рае, и он даст тебе геенну огненную!» Тим съеживается и пугливо вжимается пузом в ладонь Уолкера. Аллен жмурит глаза и мотает головой. Злоба Неа проявляется в участившемся пульсе, головокружении и тошноте. Экзорцист присаживается на кровать и сажает Тимкампи на колени. Поглаживает пальцем между рожками. Кембелл трет лицо и резко мотает головой. Хочет извиниться за вспышку ярости, что была скорее проявлением ненависти Ноя к богу, чем его собственная, но гордость не позволяет. Вместо этого Исполнитель тычет пальцем в Тима. «- Не здесь. Ему больше нравится, когда чешут живот. Живот ему почеши, говорю!» Неа говорит громко, почти что кричит, слышит, как его голос отражается от стен, но ушей Аллена он не достигает. Кембелл вздыхает и плюхается на кровать рядом с Алленом. Сползает ниже и заваливается на бок. «- Раньше ты постоянно просил меня помолчать. Ну что же, поздравляю, твоя мечта сбылась. Теперь ты совсем не слышишь меня. Аллен! А-аллен! – Кембелл резко выпрямляется и кричит что есть силы в ухо экзорцисту: - Ужин готов, жрать пора!» Поняв, что Уолкер вообще ничего не услышал и даже не почувствовал его близости, Неа недовольно кривит губы. - Мана никогда не рассказывал мне о Неа. Интересно, откуда учитель обо всем знал? Он был знаком с Маной и Неа? «- Ближе, чем ты думаешь, дурачина, - Неа вздыхает и бросает короткий взгляд на часы. - Время позднее. Хочешь, я расскажу тебе сказку, мой маленький? О нас. О тебе… О том, как все началось» Заметив, что Аллен вновь о чем-то глубоко задумался и ушел в себя, Неа поднимается и подходит к окну. Оглаживает едва заметное отражение Уолкера в стекле кончиками пальцев. Того, что так дорог его сердцу; того, что видит лишь он. И криво улыбается краем рта, закрывает ладонью один золотой глаз. «- Слушай, Аллен…» *** Неа просыпается со звоном старинных часов. Стрелки за мутным от времени кварцевым стеклом показывают полдень. Неа глубоко вдыхает свежий воздух и, зевнув, трет заспанные глаза. Похмелья совсем нет, разве что во рту сухо. Он на ощупь ищет кружку с водой на тумбочке и, привстав на локтях, делает глоток, недолго подержав воду во рту. Она приятно прохладная, освежающая. И кружка – Маны. Неа довольно улыбается и отставляет кружку. Оглядывает комнату в поисках брата, но о его присутствии свидетельствует лишь смятая простынь на краю постели и вмятина от головы на соседней подушке. Неа кладет на простыню ладонь и с удовлетворением ощущает, что ткань еще теплая – Мана скоро вернется. А пока Неа щурит глаза на яркое солнце и замечает, что крикливая канарейка нагло берет с него пример и мирно дрыхнет, спрятав вертлявую голову во взъерошенных перьях крыла и поджав тощую лапку-спичку. Неа недоверчиво склоняет голову и не понимает, как в такой позе можно спать. Нет что бы спать нормально, по-человечески! И повернуться на бок можно, и на спину, и на живот лечь, под голову можно руку (крыло) подложить. Лапки слабенькие и так устают за день, Фи без конца прыгает по жердочкам и трещит без умолку, а тут еще спит на ногах. Неа с чувством собственного превосходства фыркает и бубнит себе под нос: - Глупая птица… И тут же, словно мстя за оскорбление в адрес маленькой птички, в глаза Неа бьет солнечный свет. Кембелл жмурится и прячет лицо в полоске тени от оконной рамы. Морщится от запрыгавших цветастых зайчиков перед глазами. - Дурацкое солнце! Август подходит к концу. Лето тихо догорает с последними теплыми деньками. Такие яркие солнечные дни стали редкостью. Лондон все чаще оказывается поглощен влажным и холодным туманом, а противный моросящий дождик может идти сутками. Но Неа это только радует. Пусть впереди мерзкая осень, но следом наступит любимая им зима. Раньше он с нетерпением ждал прихода лета, ведь в жару и в пруду поплескаться можно и раздеться чуть ли не догола. Может, с той случайной встречи в канун Рождества он так полюбил снег и холод. Неа сам не знал. Вернее, никогда не задумывался. Он просто любил, сам того не осознавая. Его чуткий слух улавливает тихий скрип половиц. Младший Кембелл моментально плюхается головой на подушку и укрывается одеялом. Мана тихо прикрывает за собой дверь и крадется к постели. На цыпочках, аккуратно перенося вес тела при каждом шаге. Неа наблюдает за ним из-под опущенных ресниц и с трудом может сдержать хитрую улыбку. Мана касается плеча брата, ласково гладит и не успевает среагировать на Неа. Брат молниеносно хватает его за руку и рывком затягивает вскрикнувшего Ману под одеяло. Накрывает их обоих с головой. - Попался! - Неа! Младший прижимает его к постели и усаживается сверху. Сводит его руки вместе и не дает ни шанса вырваться из захвата. Глаза нехорошо поблескивают расплавленным золотом, ухмылка становится все шире и хитрее. Неа понижает голос до зловещего шепота: - Знаешь, что я сейчас с тобой сделаю?.. Мана отрицательно мотает головой и выплевывает попавшие в рот волосы. В такие моменты Неа его немного пугает. Младший склоняется к уху брата, и Мана чувствует его крепкую горячую грудь под ладонями. Он не отказывает себе в удовольствии немного полапать Неа и сбить с него эту наглую спесь. Младший вместо ответа хрюкает ему на ухо и силится не заржать. Но Мана легонько щекочет ногтем кожу около подмышки через ткань спальной рубашки, и Неа утыкается лбом в подушку рядом с его головой, сдавленно пыхтит. Старший без труда высвобождает руки. Неа подавляет приступ смеха и пытается придать голосу грозный тон. Получается плохо. - Чего ты лыбишься? Порушил мой идеальный план и рад! - А ты что хотел? - Покусать тебя хотел! И без предупреждения несильно сжимает зубы на беззащитном плече Маны. - Ах ты!.. Неа вопит, громко хохочет от щекотки и пытается отбиться от ловких рук Маны. - Не трожь меня, изверг! Фу! Убери руки! Хвати-ит! Неа все-таки перехватывает оба запястья и сводит руки Маны над его головой. С минуту переводит дыхание и безуспешно борется с рвущимися наружу смешинками. Коротко мотает головой. - Ты изверг! - Уж кто бы говорил! Ты меня напугал! - Да? И что в итоге мы имеем, м? Неа ласкает взглядом покрасневшую кожу и продолжает коварно ухмыляться. Смущенный румянец на худых щеках Маны ну точно от духоты, не от возбуждения, не от ощутимо твердого члена, что упирается Неа между ягодиц сквозь мягкую ткань пижамных штанов. Мана на мгновение прикусывает нижнюю губу, и Неа склоняется к брату. - Ты, оказывается, извращенец, братик. От его шепота стыд на щеках вспыхивает ярче, но Неа не видит этого. Он целует снова и снова, пока губы не опухают, пока он не начинает срывать тихие вздохи и стоны. Мана выгибается под ним, цепляется за всклокоченные волосы и невольно тянет его вниз. Приподнимает бедра, подставляя пах под горячий язык. Неа ведет губами вниз от пупка, стягивает пижамные штаны на тугой резинке и целует красный отпечаток на мелово-белой коже у кромки коротких завитков волос. Накрывает ладонями выпирающие кости таза, и Мана послушно раздвигает ноги, забыв про стыд. Неа оглаживает вздутые венки на стволе языком и щекочет кончиком ложбинку уретры. Мана выгибается, подается всем телом и откидывает с головы одеяло. Жадно вдыхает свежий воздух, но избавится от мускуса в легких не может. Мана накрывает рот ладонью; в горле застревают стоны. Ему не просто хорошо, ему сносит крышу, Неа заставляет его метаться на кровати и вскидывать бедра навстречу. Неа принимает его целиком и плотно обхватывает губами, помогая себе рукой. Мана почти не чувствует его пальцев, что на сухую проникают в анус. Старший ощущает дискомфорт на втором пальце и восторженно стонет, насаживаясь на три. Неа давит на простату, и Мана тут же кончает ему в рот. Брат не слушает его бормотание – Мана пытается извиниться – затыкает его поцелуем и, приподняв бедра, медленно насаживает на член. Неа сцеловывает набегающие слезы с уголков глаз и даже бормочет какие-то нежности, но Мана чувствует его крепкую хватку и нетерпеливую дрожь по телу и осознает: Неа не будет осторожен и ласков. Неа снова кусает, но на этот раз не сдерживается, вонзает зубы в нежную кожу, оставляет едва заметные ранки, где тут же появляются мелкие капельки крови. Рывком опускает на свой член, довольно шипит, сжимая бедра до синяков. И ждать, когда Мана привыкнет к ощущениям, он тоже не собирается. Едва приподнимает напряженное до предела тело брата и тут же насаживает обратно. С животной похотью вбивается в конвульсивно сжимающийся анус, не обращая внимания на глотающего слезы Ману, что едва сдерживает крики боли. Неа знает, как заставить его замолчать. Давит на проступающие ключицы, с силой скребет ногтями по нежной коже и сжимает шею. Мана бьется птицей в его руках, раззадоривая и без того нездоровый рассудок младшего. Неа отпускает ненадолго: чтобы небрежно закинуть тощие ноги за свои плечи. У Маны несколько секунд на вдох. Он делает два и из последних сил отбивается от брата. Но Неа снова душит. И когда Мана уже готов расщепиться на кварки, исчезнуть, раствориться и умереть, Неа с коротким выдохом разжимает пальцы, вновь позволяя дышать. Мана чувствует его сперму внутри себя, как она стекает по подрагивающим от напряжения ягодицам. - Мана... - Уйди! Мане не приходится просить дважды. Неа натягивает свои штаны обратно, дрожащими пальцами неловко завязывает шнурок на поясе и вылезает из кровати. - Прости. Укрывает брата одеялом и оставляет одного. Разбуженная канарейка возмущенно щебечет, топорщит перья. В плетеном кресле лежит забытая матерью пряжа и спицы. Пустой взгляд куклы не выражает ничего. Мана утыкается носом в подушку и накрывается одеялом с головой, подтягивает ноги к груди – не смотри. Неа все чаще причиняет ему боль. И… Мана прикусывает палец, кривит мокрые от слез губы в ухмылке. И будет замечательно, если он перестанет существовать, верно?..