Никита: Ураганные хроники

Три месяца спустя — … а они, собаки позорные, подпилили березу, как знали, что Олег под ней стоять будет. И она как ебнулась на Олега, как расхреначит ему половину тела! Я как увидел, как заорал: «ОЛЕ-Е-Г!», а он мне в ответ: «ЕВКА-А-КИЙ!». А я такой: «ОЛЕ-Е-Г!», а он опять такой: «ЕВКА-А-КИЙ!». Все, помирает Олег, хрипит, кровью мне в рожу брызжет, мол, глаз мой забери. Я ж сразу понял — бредит, но не пропадать же добру. Беру я, значит, канцелярский ножик и бутылку водки… — Товарищ Евкакий… — … и колупаюсь у него в глазнице. Кровяха фонтаном, Олег орет, Рита орет, председатель Михаил отстреливается от врагов Расенганом (он так свой калаш называл) и тоже орет. А враги, сука, стреляют, пока я Олега оперировал, мне трижды в поясницу попали, я вам щас шрам покажу… — Спасибо, товарищ Евкакий, за то что, согласились прийти на наш классный час, посвященный добрым делам, — сухо сказал Игорь Ирука, когда Евкакий принялся расстегивать на штанах армейский ремень дабы продемонстрировать всем свой боевой шрам. — Первый «Б», похлопаем товарищу Евкакию! Послышались редкие аплодисменты. Некоторых первоклассников так впечатлил классный час, что они дрожали, шмыгая носом. — Запомните, дети, — рявкнул Евкакий, отодвинув Игоря Ируку в сторонку. — Береза — это опасно! Береза — это вам не хуй в земле! Вопросы? Тощий паренек с последней парты замахал рукой. — Давай, — обрадовался Евкакий. — Товарищ Евкакий, а как вы себе в полевых условиях глаз вставили? Евкакий только открыл было рот, дабы во всех красках описать этот процесс, но классный руководитель всерьез побоялся за душевное здравие детей и вежливо вытолкал разведчика за дверь, мотивируя это тем, что детям еще природовение на оценку сдавать. — Машенька, вытри слезки, дядя Евкакий пошутил, — улыбнувшись впечатлительной девочке на первой парте, сказал Игорь Ирука. — А мне понравилось, — сказал любопытный первоклассник с последней парты. — Это потому что ты будущий серийный убийца, Конохомаров. Кстати, ты отметился у участкового Ярослава? Конохомаров, тощий лохматый пацанчик, покачал головой. — Бегом к участковому, — крикнул Игорь Ирука. — Никита тебя отведет. И, открыв окно, заорал: — НИКИТА! Никита, приняв от Джеки Чана пластиковый стаканчик с чем-то алкогольным, высоко его поднял и произнес: — Ну, за лиса Куприяна. И потянулся за закусью, как услышал вопль своего первого учителя. — Зря мы, Никита, на детской площадке выпиваем, — покачал головой Джеки Чан. — Ну, беги, Игорь зовет.

***

Крепко держа мелкого правонарушителя Конохомарова за руку, Никита, пошатываясь, шагал к участковому. — За что замели, мелкий? — поинтересовался юный каратист. Конохомаров опустил взгляд. — На памятнике председательши слово нехорошее написал. Никита загоготал, вспомнив свое детство. — А чем тебе тетя Надя не угодила? Конохомаров нахмурился. — Баба не может управлять селом. — Резонно, — согласился Никита. — Слышь, Конохомаров, а хочешь, я тебя научу мощной технике Расенгана? Первоклассник аж дыхание задержал от радости. — Серьезно? — А то, — гордо сказал Никита. — Меня Джеки Чан научил. А я тебя научу. — Но почему? Никита, с видом гордого сенсея, расправил плечи. — Потому что мы с тобой похожи, Конохомаров. Когда-то я тоже был таким же распиздяем, пока не случилась со мной беда. Не знаю, рассказывал ли я тебе о своем сослуживце Семене, который из села дезертировал…

***

— Ой, то не вечер, то не вечер, — сжимая в руке граненый стакан, с сильным акцентом пропел Савелий. — Мне малым-мало спалось. Мне малым-мало спалось… ой, да во сне привиделось… — Ура, товарищи! — крикнул Гаврила-сенсей, вскочив со стула. — Молодец, Савелий! Можно смело выдавать тебе гражданство. Евкакий тоже поднялся на ноги. — Друзья, — громко сказал он. — Ровно полгода назад в Малый Коноховск вторглись американские шпионы. Сегодня мы называем их сослуживцами, братьями и патриотами села. — Товарищ Евкакий, это очень трогательно, — всхлипнул лупоглазый Ярослав. — Так выпьем же за наших русифицированных друзей, которые вот уже как полгода верно служат Малому Коноховску. Стаканы звякнули. Торжество было в самом разгаре. Никита, который три часа назад привел Конохомарова отметиться к участковому, сидел за столом, поглощал оливье и вовсю пытался подкатить к Светочке. Юный правонарушитель Конохомаров побежал в гастроном за пивом — сию миссию ему навязал Гаврила-сенсей. Шуганный Нара, покуривая анашу, смотрел в ковер на стене, словно выискивая в нем скрытый смысл. Ира и Чоткий неприлично много ели. А между Евкакием и Савелием происходил животрепещущий диалог. — … а он мне говорит: «Ты, Савелий, Надьку с кресла председателя спихни, я там сидеть буду, тогда, может быть, вернем тебя домой». А я мисс Надьку уважаю, не буду ее спихивать, я всею душою за село, шо мне этот генерал Данила. — Так я и думал, — сказал Евкакий, подлив Савелию коньяку. — Хрен с ним, с Данилой, чтоб его наш дезертир Семен кипятильником убил. Ты, Савелий, молодец. Мужик. Хочешь, я тебя усыновлю? Будешь Хатаке Савелий Евкакиевич. — Это честь для меня, — вздохнул Савелий. — Товарищ Евкакий, вы мне уже как отец родной. Евкакий, промокнув водолазкой скупые мужские слезы, сказал: — Был бы жив Олег, стал бы тебе крестным. Не помню, рассказывал ли я тебе об Олеге, которого березой… — Шухер, председательша! — крикнула Хаврошечка Хьюга, вбежав в кабинет участкового. Каратисты мигом сориентировались. Пока Светочка, Никита и Нежный прятали пустые бутылки, Ира Яманака открыла окна, чтоб выветрить запах, а Рок Леонид и Гаврила-сенсей принялись выносить салаты и колбасную нарезку из кабинета участкового. Ярослав-сенсей уселся в кресло, нахлобучил на голову фуражку, сцепил руки в замок, а все остальные, закончив приведение кабинета в порядок, уселись на диванчик. — Таким образом, батайская мафия представляет угрозу не только нам, но и соседнему Сунагакурску, — пробубнил Ярослав, когда Надька, не стуча, вошла в кабинет. — Бдительность, осторожность и исполнение гражданского долга… Надька, принюхавшись, скривилась. — Джеки Чан, зараза! Джеки Чан, понурившись, отвернулся. — Чуть что, так сразу Джеки Чан. Я вообще не при делах, я вообще с Никитой на детской площадке культурно распивал… Председательша, оглядев всех уничтожающим взглядом, запахнула шубу на открытом декольте. — Пока вы здесь квасите, произошло ЧП, — произнесла она. — У нас ЧП? — ахнула Светочка. — Не у нас, — покачала головой Надька. — В Задрищенске.

***

Остромысл прохаживался около грифельной доски, исписанной формулами. — Куда собрались? — рявкнул он, когда подопытные, услышав спасительный звонок, попытались сорвать с ног цепи и убежать. — Звонок для учителя! Записываем условие задачи… — Умоляю, убейте меня на месте! — крикнул кто-то из подопытных. — Я больше не вынесу! — Как только сдашь зачет, Копыто тебя вскроет, — пообещал Остромысл. Однако когда в старую классную комнату вломился разъяренный Семен Учиха, физик-ядерщик мигом подобрел. — А ну все встали, староста потока пришел! Семушка, зайчик, что случилось? Семен, сжав рукоять казачьей шашки, тяжело задышал. — Остромысл, ты обещал мне силу, чтоб отомстить Ивану! — А, да-да-да, — протянул Остромысл. — И нихрена! Остромысл скованно улыбнулся. — Семочка, у меня лекция. Давай я к тебе вечером приду. С шампанским и свечами. И мы все с тобой обсудим. Семен, разозлившись, хотел было пустить в ход шашку, но Остромысл страшно погрозил ему пальцем и продолжил лекцию. Но, сдержав свое обещание, Остромысл Любомирович уже в полночь топтался под дверью Учихи Семена с подносом, на котором тяжелели два бокала и бутылка шаманского. — Открывай, Семочка, — позвал гениальный ученый. Семен с готовностью открыл, сжимая в кармане кипятильник. — Я хочу учиться, Остромысл, — ледяным тоном произнес Семен. Остромысл, разливая шампанское по бокалам, несказанно обрадовался. — Так учись, Семочка! Учись! Высшее техническое образование… — УЧИТЬСЯ ТЕХНИКАМ! ДАБЫ УБИТЬ ИВАНА УЧИХУ! Лицо Остромысла посерело. — Да дался тебе этот Иван. Ты о будущем подумай. Об аспирантуре. Мстя твоя ничего хорошего не предвещает. И, дабы успокоить ученика, который находился в состоянии, близком к истерике, погладил его по спине. — Убери руки, маньяк! — взревел Семен, вскочив с кровати. — Ах ты, голубятня! А еще профессор! Остромысл растерялся. — Семочка, ты чего? Я тебе о высшем техническом образовании, а ты… — Не надо любезничать, Остромысл! — разошелся Семен, вскинув кипятильник. — Тебе нужно лишь мое тело! — Кроме того, что ты мой почетный донор, ты еще и староста потока, — возразил Остромысл. — Кстати, покушай шоколадку, завтра сдаешь кровь из вены… — Ты меня использовал! — Ты что, тупой? — не вытерпел Остромысл, вскочив на ноги. — Я из него человека делаю, а ты ко мне задом поворачиваешься! Семен ахнул. — Задом поворачиваюсь? Ах ты гомосек задрищенский! Чидори! И, раскрутив кипятильник, запустил его прямо в белый лоб Остромысла Любомировича. Гениальный каратист, не ожидая подставы, принял удар и, вскричав, схватился за шишку на лбу. Семен же, воспользовавшись этим, снова пустил в ход кипятильник, угодив физику-ядерщику в грудь. Остромысл, издав страшный предсмертный хрип, рухнул на кровать, распластавшись на шелковых простынях, как сонная куртизанка. Попив шампанского, Семен погрыз шоколадную плитку в ожидании пробуждения своего учителя. Пробуждение не происходило. — Остромысл, вставай, — протянул Семен, пнув его ногой. Ученый не шевелился. Сеня немного испугался. — Остромысл Любомирович, вам физмат лабораторные работы на проверку принес, — тоненьким голосом, пародируя Копыто, позвал Сеня. Но Остромысл не шевелился. «Бля» — подумал Семен Учиха, прижав пальцы к шее ученого. Собрав вещи, а именно: лак для волос, казачью шашку и кипятильник, Семен решил немедленно покинуть Задрищенск. Лихо перемахнув через забор, Сеня намылился к воротам, уже думая, по какой статье его будут судить, если поймают, как наткнулся на верного остромысловского лаборанта. Копыто, как раз закончив работу над своей монографией, шел хвастаться начальнику, как наткнулся на бледного перепуганного Учиху. — Копыто, ты меня не видел, — шепнул Семен, юркнув в кусты. Копыто пожал плечами и двинулся по направлению к лубяному дому физика-ядерщика. Лишь когда Семен уже подбежал к воротам, он услышал вопль лаборанта: — ОСТРОМЫСЛ ЛЮБОМИРОВИЧ!

***

Копыто, глотая слезы, тащил за собой дубовый гроб. — Бедный, бедный Остромысл Любомирович, — причитал лаборант, двигая гроб к вырытой не так давно могиле. — Что ж он с вами сделал? Бедный вы мой, вам еще жить и жить! И толкнул гроб в могилу. — О, Остромысл Любомирович! — рыдал Копыто, упав на колени. — Как же я без вас?! В этот самый момент из гроба вежливо постучали. — Сколько вы еще могли учеников воспитать, — сокрушался Копыто, потянувшись за лопатой. — Сколько научных открытий свершить… умрет без вас Задрищенск. Бедный вы мой! — Копыто, — послышалось из гроба. — Милый Копыто, открой крышечку! — О, Остромысл Любомирович! Я все еще слышу ваш голос! — кинув в гроб жменю земли, плакал безутешный Копыто. — Семен проклятущий! — Копыто, зайчик, открой гробик… — Век ему сидеть, такого человека сгубил! — закапывая могилу, причитал Копыто. — Ничего, Остромысл Любомирович, я не дам НИИ простаивать зря. Я закончу ваше дело… — Копыто… — Как мне вас не хватает! Вы мне как отец! И как мать! Одним ангелом на Небе стало больше… Когда же похороны великого ученого подошли к концу, и Копыто выпустил из рук лопату, слезы на его глазах вмиг высохли. — Теперь я в Задрищенске закон, — пророкотал лаборант, и, зашагав прочь, громко и дьявольски захохотал.