Никита: Ураганные хроники

Председательша, уже не заметив, как сама принялась доедать салатики с торжества в кабинете участкового, закончила пересказ неоднозначных новостей, погрузив каратистов в раздумья. — Товарищ председатель! — крикнула через всю улицу секретарь Шизанутая, высунувшись в окно сельсовета. — Звонит Пустынный Гарик из Сунагакурса, спрашивает, когда конкретно наш каратист убил Остромысла, им нужно узнать дату, чтоб закрепить за ней национальный праздник! — Пусть перезвонит, — рявкнула в ответ Надька. — Так вот, Семен слинял в неизвестном направлении… — Товарищ председатель! — снова заорала Шизанутая. — По другой линии на связи Поволжье, спрашивают, им шампанское открывать, или смерть Остромысла — развод журналистов?! — Пусть открывают! — проорала Надька. — На чем это я… а, ну так вот, есть мнение, что наш неуловимый даун…то есть мститель, сейчас отправился на поиски брата, потому как… — ТОВАРИЩ ПРЕДСЕДАТЕЛЬ! — надрывала голос Шизанутая. — Звонит исполняющий обязанности мэра Задрищенска, требует моральную компенсацию за убийство нашим каратистом Остромысла! Говорит, можно харчами! — Шли всех нахуй, как генерала Данилу на каждых выборах! — А что теперь с Сеней будет? — заволновался Никита. — За убийство Остромысла? — Ну не знаю, — подцепив колечко сервелата длинным ногтем, протянула Надька. — Ну, можно ему орден вручить. Или премию какую выписать… Джеки Чан вскочил из-за стола и в порыве эмоций разбил об батарею бутылку водки. — Да что ж вы за люди такие? — гаркнул он. — Человек умер, а вы тут шампанское открываете, ордена вручаете. Что ж мы, звери что ли? — Ты чего, Джеки Чан? — нахмурилась Надька. — Снова развязался? — Власть тебя испортила, Надя, — произнес Джеки Чан, так распереживавшись, что ни разу еще не матернулся. — Что, забыла уже, как за тебя Остромысл все выпускные экзамены сдавал? Надька возмутилась до глубины души. — Остромысл был ебанутым на всю голову, — констатировал Джеки Чан. — Воровал казенное имущество, дезертировал из села, отсидел, неизвестно какую хуйню там у себя в Задрищенске собирает, но в чем грех человека, который нес науку в народ? Да, мозг его весил, в отличие от наших, больше ста граммов, да, пока все нормальные каратисты щупали баб, он щупал учебник по физике, да он творит страшные дела, но он наш бывший одноклассник и сослуживец! — Нихрена у вас бомбит, дядя Джеки Чан, — поразился Никита. — А я согласен с Джеки Чаном, — заявил Евкакий. — Остромысл еще меня мелкого учил коктейли Молотова делать. — А меня — розетки чинить, — вспомнил Гаврила. — Негоже это бывших сослуживцев с говном мешать, — сказал разведчик. — Помню, был у меня один сослуживец, не помню, рассказывал я или нет, но его еще придавило… Надька треснула ладонью по столу, оставив на нем вмятину. — Сейчас вообще речь не об этом, — отмахнулась она. — Разорались тут, алкаши подзаборные. — Я, между прочим, разведчик, заслуженный педагог села, а потом уже только алкаш подзаборный, — буркнул Евкакий. — Тетя Надя, вы чего пришли? — поинтересовался Никита. — Салаты наши захомячили, бухариков разозлили, вон, смотрите, как у Джеки Чана глаз дергается. Отвесив мощный председательский подзатыльник, Надька повторила: — Повторяю для тупых и плохо понимающих русский язык американцев: Семен Учиха покинул Задрищенск. За ним уже направилась бригада наших добровольцев. — Тю, — возмутился Никита. — А меня чего не направили? — Потому что ты, Никита, неадекватно себя ведешь, при виде бывшего сокомандника. — Это точно, - закивал Евкакий. — Вот, помню, был у меня сокомандник Олег… Все синхронно закатили глаза. Как вдруг послышался девичий вздох. — Ой, — ахнула Светочка. — Так шо ж это получается, Сеня скоро домой вернется? Надька кивнула. — Ну если только он по дороге не встретил каких-нибудь отбитых психопатов, которые подорвут его тоску по Родине.

***

Где-то в Батайске Экстрасенс, которому умная Катя сняла комнату в коммуналке, чтоб лишний раз не возить его из района в Батайск, закончил свой зловещий ритуал и, нацепив на трехлитровую банку с некой тучей внутри наклейку «Треххвостый демон», плюхнулся в кресло и потребовал зарплату. — Добрыня, Толик, это вы молодцы, что демона нашли, — кивнул Петр. — Выпишу премию… хотя, как я вам ее выпишу, если главбуха нашего замели. — Ну, за Кузю, — сказал Саныч, и осушил рюмку. На полке уже ютились банки не только с новоприбывшим «Треххвостым», но еще и с «Четыреххвостой хуйней» и «Пятихвостый», видимо, последние полгода выдались удачными. — Завтра с Катей поедем за одним мужиком, тоже одержимым, — сказал крестный отец мафии. — Иван, остаешься за главного. — То есть, я главный? — переспросил Иван. — Да, ты главный. — Толик, ты уволен, — мигом вошел в роль коноховский маньяк. Толик хотел было сплюнуть на пол, но забыл, что лицо его скрыто шахтерской каской. — Ну, сраный племянничек, ну удружил! — буркнул он. — Толик, какой он тебе племянничек? — поинтересовался Петр. — Он же слабоумный, — напомнил Добрыня. Толик, дабы подтвердить это, загоготал, как дебил. Петр, уселся за стол и, приняв от Кати тарелку щей, жестом приказал бандитам присесть. — Тут такое дело, — протянул он. — Остромысл кони двинул. Все ахнули. — Да как так-то? — поразился Добрыня. — Быть не может, — покачал головой Зигмунд. — Ну, помянем, — вздохнул Саныч и снова осушил рюмку. — Слава тебе Господи, — громко сказал Иван. Несколько лет назад Закомплексованный нецелованный подросток Иван осматривал в окно красоты Батайска, в который прибыл месяц назад. В комнате пахло перегаром, ибо пять минут назад сюда заглядывал напарник Саныч, поэтому, открыв форточку, Иван вдыхал свежий воздух промышленного города Ростовской области. — Ну это не табель, а картина Репина! — восхищался Остромысл, одетый в форменную кожанку батайской мафии, рассматривая табель каратиста Ивана. — Там еще, в папке, грамоты, похвальные листы, сертификаты и диплом каратиста второго уровня, — бросил Иван. Остромысл вздохнул в истоме и дрожащими руками прижал к груди папку. — Ванюша, у меня только что случился педагогический оргазм. Ваня насторожился, юмора не поняв. Остромысл, внимательно оценивая и комментируя каждую из наград Ивана за отличную учебу, не скупился на похвалу. — Призер конкурса среди сел по математике! Прелесть какая, люблю я умных мальчиков. Ваня снова насторожился и, на всякий случай, отодвинулся подальше. — А это что за грамота? — поинтересовался Остромысл, повертев в руках выцветшую награду. — А, это за первое место во всероссийской олимпиаде по физике. Остромысл медленно оторвал взгляд от грамоты и горящими глазами взглянул на Ивана. «Маньяк» — подумал Иван, нервно сглотнув и отвернувшись. Остромысл Любомирович, поднявшись на ноги, плавной походочкой приблизился к отличнику и опустил руки ему на плечи. — Давно я не встречал таких мальчиков, Ваня. «Помогите» — пронеслось в голове у Ивана. — Я вообще детей очень люблю, но ты особенный… ты такой же как и я, я это сразу понял. Таким, как мы, сложно жить в современном обществе, мы становимся изгоями. Конечно, в Европе нам было бы проще, там все условия, но мы здесь и наша задача просвещать людей, нас не понимающих. Поэтому нам надо держаться вместе, Ваня. «Милиция! — запаниковал Иван, хлопая глазами. — Ну не смущайся ты, — ласково сказал Остромысл, потрепав его по щеке. — Ты почти взрослый молодой человек, наверняка у тебя в голове сейчас гуляет ветер. Но, позволь задать тебе очень нескромный вопрос. Личного характера. Бледный Иван, шепча молитву, напрочь забыл все навыки каратиста. — Ты куда поступать собираешься? — томно прошептал ему в самое ухо Остромысл. — Не на физмат ли случайно? — Да нет, — сказал Иван, насторожившись, что извращенец перевел тему, явно усыпляя его бдительность. — А куда? — На лицо Остромысла набежала туча. — Я хотел на восточную филологию, японскую поэзию изучать, хокку писать… Остромысл переменился в лице. — Ваня, ты что, охуел? — грозно прошипел он. — Ну или думал еще на иконописание… Не выдержав такого надругательства над наукой, физматом и врожденной гениальностью мальчика, Остромысл рассвирепел и с силой треснул его по лицу его же грамотой. — Какое иконописание, Иван?! Да ты ж технарь самый настоящий! Высшее техническое образование, дисциплина и инновации — вот они, постулаты нашего общества! — бушевал Остромысл, тряхнув за плечи перепуганного кланоубийцу. — Ты же талант ходячий, Ваня! — Отец меня на тракториста хотел, но я гумани… — КАКОГО ТРАКТОРИСТА?! — взвыл Остромысл и прижал Ивана к груди. — Ваня, твой талант с самого детства мешали с грязью. Не позволю загубить! Не позволю! Давай сбежим вместе! — Шо? — снова запаниковал Иван. — Ночью. В Задрищенск. С твоими-то данными, через год уже дипломную работу напишешь, а там аспирантура, кандидатская… Я из тебя человека сделаю, Ваня! Собирай вещи, не нужен тебе этот Батайск!

***

— То есть, Остромысл пришел к тебе в комнату, обещал выкрасть тебя в Задрищенск и надругался? — сверкнув пирсингом, спросил Петр. Иван, глотая успокоительное, закивал. — Трижды надругался, — зашептал он. — Говорил, что я особенный… педиком назвал. — Да я ж не это имел в виду! — крикнул Остромысл, сидевший по другую сторону стола. — Я говорил, что особенный, такой же, как я… — Ну, Остромысл, — ужаснулся крестный отец банды. — Да темную ему устроить надо, — орал Саныч, сидя рядом с напарником. — Иван Федорович дитё совсем, а он его гомосеком назвал! — Такой же как я — в смысле «гениальный»! — парировал Остромысл. — Петя, ну кого ты слушаешь, ты на рожу эту пропитую глянь. У него же вместо мозга - хлебный мякиш. Ваня, ты вообще не так все понял. Я тебя к себе забрать хотел… — Слышите? Слышите?! — пищал Иван. — То есть, не к себе, — смутился Остромысл. — В Задрищенск! Я бы тебе дал… — Слышите? Слышите?! — уже орал Иван. — … высшее образование и путевку в жизнь! А ну не перебивай старших! — Он семью перебил, а ты ему про старших, — фыркнул главбух Кузьма. — Ваня, выпей водички, у тебя сейчас глазищи выпадут. Петр жестом призвал всех к порядку. — Так, — изрек он. — Ваню — к детскому психологу. Остромысла — на рудники. — Ах вот вы как, — разозлился Остромысл, поднявшись на ноги. — На рудники? Меня? Профессора? Доктора наук? Ну, Петя, не ожидал я такой подставы. И, стянув кожанку, швырнул ее на стол. — Я ухожу, раз нет в Батайске места ученым, — холодно сказал он. — А ты, Иван, гробишь свое будущее, помяни мое слово. Но, ничего, будет день, и я получу в ученики Учиху. И, не прощаясь, покинул батайскую мафию. — Вот так вот, — сказал Петр. — Студенты разбежались, Задрищенск на Копыто остался. Толик заволновался. — А кто ж Остромысла порешил? — Был в Задрищенске один дурачок, Семеном его зовут, — загадочно ответил Лидер. — На этом все, все свободны, Катя — останься.

***

— Ты глянь на него, — шепнула Катя, выглянув в окно. — Стоит, дурак, под снегом, березку обнимает. Может его врачам показать? Ну или в цирк отдать на худой конец? Петр, тоже глянув на местного дурачка Толика, что-то бормочущего под березой, и Добрыню, который, расчищая снег во дворе, то и дело крутил пальцем у виска и пятился от нового напарника подальше, лишь развел руками. — Нельзя его в больничку. Потому что вдруг может оказаться, что Толик — главное решающее лицо в нашей мафии, но точно я тебе не скажу, потому что я загадочный шо пиздец, — произнес Петр. — Чего стоишь, иди вещи пакуй, за одержимым поедем. — Плохо, ты, Добрыня, лопатой работаешь, — отозвался Толик, заранее показав всем справку от врача, запрещающую ему физический труд, дабы крестный отец не приставил его к трансвеститу в помощники. — Вон, кучку снега пропустил, ты глаза разуй. Вот, помню, был у меня один сослуживец, которому выбили глаз… — Толик, — прогремел Добрыня страшным басом. — Не беси меня. Толик пожал плечами и уселся на заснеженную лавочку. — Хочешь, Добрыня, я тебе историю расскажу? — Нет. — Ну тогда слушай. Было нас в отряде четверо: я, сослуживец мой одноглазый, медсестра Рита, невеста моя, и председатель…

***

— …, а я ему говорю: «Забери мой глаз, помираю!», а он в ответ: «Хорошо, Толик, щас заберу». А я ему такой: «Блядь, да я пошутил, убери ножик!», а он мне такой: «А нихуя я шуток не понимаю, глотни водяры для полевой анестезии!». И понеслась: я ору, председатель орет, Рита орет, а он тоже орет, только матом, так перепугался, — вещал Толик. — Все, короче, бросил мой глаз в пластиковый стаканчик, а я ему говорю: «Защищай Риту, потому что ты офицер». — А дальше что? — невольно поинтересовался Добрыня. — А дальше этот хер мало того, что к Рите подкатывать начал, так потом ее еще и кипятильником убил, — буркнул Толик. — Встречу урода, ебло березой перешибу. Добрыня вонзил лопату в сугроб. — Толик, у тебя истории тупые, — произнес он. — Ну какой сослуживец? Ты же слабоумный, как ты медкомиссию прошел для службы? Толик вздохнул и почесал щеку через шахтерскую каску. — То есть слабоумные служить не могут, а трансвеститы могут? — А я и не служил, — напомнил Добрыня. Восприняв эту фразу, как личное оскорбление, Толик зашагал в подъезд. — Не служил он… слышал бы тебя мой сослуживец, не помню, рассказывал я тебе о нем или нет, ему еще глаз выбили…