Никита: Ураганные хроники

Выстроив каратистов у здания сельсовета, председательша дала последнее наставление. — Семен Учиха сейчас уязвим. Захватить живым. — Ну это понятно, — закивал Никита. — Только непонятно где его искать, вы ж так и не сказали. Надька начала злиться. — А Коля Инузука и его пекинес Тузик зачем? — прошипела она. — Да все нормально будет, — закивал Коля. — Тузик — зверь просто. Он батину заначку за пятнадцать минут нашел, а Семена… тю, к вечеру будем уже дома с дезертиром. Команда Укуренной Юли, эдакие малоконоховские тихони: Коля Инузука, Хаврошечка Хьюга и вшивый мальчик Шурик Абураме, похожий в своих солнцезащитных очках то ли на Григория Лепса, то ли на Кота Базилио, были рады поработать на благо родного села, потому как их сенсейша проводила время, не тренируя подопечных, а покуривая травку с Шуганным Нарой. Команда Укуренной Юли впечатления талантливых каратистов не создавала, о чем Никита не преминул намекнуть начальству. — Может лучше Нежного с собой возьмем? — шепнул он Надьке на ухо. — Хавроша щас в обморок упадет. — Да я бы рада, — так же тихо призналась председательша. — Но он вчера старшего сержанта получил, еще месяц болеть бодуном будет. Вести каратистов вызвался Евкакий. — Евкакий, ты отвечаешь за каратистов, — напомнила Надька. — Давай, не так, как в прошлый раз: один на олене в село вернулся, другой — побитый, третий — с белой горячкой. — Гавно вопрос, Наденька, — кивнул разведчик. — Дети, а ну повернули ко мне морды. Каратисты дружно обернулись к Евкакию. — Техника безопасности, — объявил он. — Первое, оно же главное: под березой не стоять, глаза не терять. Хаврошечка ахнула. — Да не ссы, Хавроша, — гоготнул Никита. — Это он так шутит. К счастью Евкакий был слишком занят тем, что проводил краткий психологический тренинг со Светочкой, которая тоже собиралась в дорогу, и не услышал его. — Света, ты, главное, не плачь, когда мы в засаде… Перекрестив каратистов на удачу, Надька помахала им на прощание. Когда же они пропали за воротами, а сонный часовой закрыл за ними вход в село, председательша повернулась к еще одному каратисту, покидающему Малый Коноховск. — Ну, а ты куда собрался, алкашня? Джеки Чан, поправив лямки рюкзака, в котором что-то звякало, загадочно улыбнулся. — Ухожу я от тебя, Надя. Стареешь ты, без косметики на шарпея похожа. И, тут же получив под дых коленом, решил, что ранимая глава села шуток на ночь глядя не понимает. — В Батайск я еду, — успокоил он. — С разведкой. Вернусь к Новому году, какому именно не знаю, но надеюсь, что к ближайшему. Без меня оливье не есть, шампанское не открывать. И, звучно чмокнув председателя в напудренный лоб, перепрыгнул через забор (на то он и великий каратист). Послышался громкий мат и перезвон звякнувших бутылок. Симфония Джеки Чана.

***

100 км от Батайска — … я в кустах притаился, жду. Вдруг слышу: «Молилась ли ты на ночь, Маргарита?!» и давай он ее шнуром от кипятильника душить. Она орет: «Люди добрые, помогите!», а он такой: «Муахаха, сначала Толика обезглазил, теперь тебя порешаю, потому шо я злопамятный хуй!». Увижу, гада, ебло об березу… — Толик, да ты достал уже! — рявкнул Добрыня, шагая по узенькой тропинке мимо кукурузных полей. — Фантазер хренов. — Я же слабоумный, Добрыня, — напомнил Толик. — А ты слушай, здесь же мораль очевидная. — Какая здесь мораль? Толик задумался и застегнул кожанку. — А мораль такова — не стой под березой. Добрыня закатил глаза. — Нам еще очередного одержимого искать. А я трезв, как свинья, — пожаловался он. — Все беды от алкоголя, — заверил Толик. — Не помню, наверное не рассказывал тебе про своего пьющего сослуживца, которому глаз арматурой выбили… Добрыня взвыл. — … помню, четверо нас было тогда в отряде, — смаковал каждое слово Толик. — Я, сослуживец мой одноглазый, Рита и председатель… Час спустя — … я из кустов, глядь: стоят, красавцы, возле белых «Жигулей», нарядные, пьянючие. Рита в руках букет из календулы держит, сослуживец еле стоит, на участкового опирается. А председатель такой: «Согласна ли ты, Рита, взять в мужья этого хуя, который рожу в водолазке прячет?», а Рита такая: «Дык, ясен пень, я ж проститутка, Толика только похоронила, а уже под венец»… А эту гниду одноглазую еще и в звании повысили и героем села объявили. А Толика все забыли, а ему шо, он не гордый, он слабоумный… Треснув Толика с локтя в шахтерскую каску, Добрыня лично поставил жирную точку в ностальгическом бреде слабоумного бандита. — Достал, ей-богу, — буркнул Добрыня. — Глянь, лучше. Поле в минах. Действительно, кукурузное поле было усеяно противопехотными минами и ограждено хлипким заборчиком. Добрыня, хоть и пироман, но пироман разумный, отодвинулся поближе к центру дорожки и указал на табличку «Осторожно, мины!». — Тю, конечно оно в минах, — изрек Толик. — Это ж известная на всю страну сельскохозяйственная реформа Малого Коноховска. Ее многие деревни по сей день используют. Добрыня немало удивился. — Что за реформа? Толик начал воодушевленный рассказ. — Дезертировал как-то из Малого Коноховска один ученый. И в Задрищенск сбежал. — Остромысл что ли? — Ну, а кто ж еще в здравом уме по собственному желанию в Задрищенск сбежит? — кивнул Толик. — Ну так вот, дезертировал, значит, а в Задрищенске же грунт насквозь химотходами пропитан, нихрена там не растет, кроме сирени. Ну Остромысл и начал из Малого Коноховска мешками картошку воровать. А председатель Михаил был категорически против, вот и приказал поля минами закидать. С тех пор никто не ворует, а реформа стала всесоюзной. — А как урожай собирать? — поинтересовался Добрыня. — Председатель Михаил это предусмотрел. Берется, значит, кукурузник, садовый шланг и девка килограмм в пятьдесят. Шланг привязывается к кукурузнику, а девка — к шлангу. Кукурузник взлетает, а девка с воздуха собирает урожай. А убирать бурьян потом вообще не надо: камень в поле кинь, мины бабахнут. И бурьян в ебеня, и землю потом вспахивать не надо. — Господи, это же гениально, — хмыкнул Добрыня. — Слышь, Анатолий, а ты это откуда знаешь? Толик замялся. — В очереди услышал, когда медкомиссию по слабоумию проходил, — ответил он честным голосом. — Хорошим мужиком, говорят, был председатель Михаил. Вот только ученик у него гнида. — Какой ученик? — спросил неосторожный Добрыня. — А, ну я же тебе не рассказывал, — хлопнул себя по лбу Толик. — Ему еще глаз арматурой выбили…

***

За 50 км от райцентра Фантастическая четверка из задрищенского психдиспансера «Паровозик» стояла у трассы, глядела в атлас автомобилиста и думала. — А если бы Карина не начала приставать к дальнобойщику, нас бы не ссадили, — в очередной раз напомнил Сулейман. — А если бы Сулейман не выкрал у него атлас автомобилиста, нас бы точно не ссадили, — пожаловалась Карина. — А я научил синицу петь песни Любэ! — радовался Жорик. Семен закрыл лицо рукой. — Лучше б я вас в «Паровозике» оставил, — причитал он, тыкая пальцами в какие-то отметки в атласе. — Я повторяю, что Иван Учиха может быть где угодно. В связи с этим у меня возникла гениальнейшая идея, почти такая же гениальная, как название нашей банды. Сулейман поднял с земли мясницкий тесак, который стащил из первой же попавшейся на пути столовой общественного питания, и внимательно взглянул в атлас. — Мы разделимся и пойдем искать Ивана сразу с четырех сторон света, — изрек Семен, гордый своим планом. — А если кто-нибудь из нас, скажем, Карина, решит тебя кинуть? — поинтересовался Сулейман, получив от нимфоманки по спине ногой. — Не кинете, — ответил Сеня. — Почему? — Потому что у меня ваши паспорта. Трое из психдиспансера возмущенно нахмурились. — Если вы меня кинете, я возьму на вас кредиты и куплю себе белый айфон, — мигом выдал свой черный замысел Семен Учиха, дьявольски захохотав. — Я ученик Остромысла и мститель, а не сельский дурачок. Сулейман хотел было возразить, что только сельский дурачок будет гордиться такими сомнительными характеристиками, но передумал, тем более, что Семен Учиха сунул автомобильный атлас, по которому безуспешно пытался определить их текущее местонахождение, за веревочный пояс рубахи. — Я пойду на север, — сказал Сеня. — Север — там, где мох. — Где ты найдешь мох на трассе? — поинтересовалась Карина. — Дык, у меня ж компас есть, — мудро сказал коноховский мажор, вытащив из широких штанин сие приспособление. — Встретимся… в Батайске. Жорик первым пошел на восток, и в первые же секунды был едва не сбит фурой. Карина потопала на запад, через размазанную дождем грязь. Сулейман шагал на юг, потому что, если верить атласу, на юге была речка. Реки он любил. Он был водолазом.

***

У отчаянных каратистов из Малого Коноховска дела шли лучше. Компаса у них не было, зато был пекинес Тузик, который, принюхавшись к старым джинсам Семена, которые Светочка Харуно носила с собой, как трофей, мигом взял след и, теряясь в сугробах, вывел в лесную чащу. — Товарищ Евкакий, — шепнул вшивый мальчик Шурик Абураме. — Там в лесу колодец. А в колодце кто-то на немецком песни поет. — Это все задрищенские выхлопы, — кивнул Евкакий. — Где-то там, за озерцом, секретная лаборатория Остромысла. Оттуда, говорят, его лаборант бочки с химикатами в озеро сливает. Вот тебе и галлюцинации. — Серьезно? — поинтересовалась Света. — Конечно, Светочка. Вот ты видишь того зайца? — Вижу, — подтвердила каратистка, ткнув пальцем в замерзшее ушастое животное. — А это не заяц, это ежик — пожал плечами Евкакий. — Видишь, до чего мутация дошла. Шагавший позади Никита в радиацию и секретные лаборатории не верил, поэтому в диалоге не участвовал, выбрав себе тему поприятнее и собеседника попроще. — Савелий, — шепнул Никита. — Хочешь, фокус покажу? Савелий, одетый в лыжный пуховик поверх латексного костюма, кивнул. Бесшумно подкравшись к Хаврошечке, Никита наклонился к ее уху и что есть дури гаркнул: — ХУЙ! Хаврошечка, пискнув, так и рухнула в сугроб. — Никита! — рявкнул Евкакий-сенсей, вытащив перепуганную громким матюком девочку из снега, дернув ее за капюшон. — Ты зачем Хаврошу пугаешь? Никита загоготал. Савелий, не поняв русского юмора, улыбнулся. — Хаврошу жизнь и так напугала, у нее брат — Нежный, — бушевал Евкакий. — Фокусник херов, Копперфильд ушастый. — Тузик взял след! — радовался Коля Инузука. Отважный пекинес скребся в ржавую дверь единственного за многие километры здания. — «Задрищенский психоневрологический диспансер „Паровозик“», — по слогам прочитал Никита. — Не понял. Но Евкакий понял все. — Замели нашего Сеню. Надо как-то бесшумно узнать, там ли он. Хавроша! Хаврошечка, кивнув, нервно подергала руками, что походило на восточный танец эпилептика (на деле же это называется «сложить печати») и что есть силы выпучила подслеповатые глазенки. — Бьякуган! Посмотрев в стену, затем, задрав голову, а затем, заглянув в окно, Хавроша констатировала: — Нет там никого, Евкакий-сенсей. — Тузик, след, — сказал Коля Инузука и протянул пекинесу джинсы Семена. Тузик весело погнал в сторону дороги, задорно тявкая. — Мистер Евкакий, — позвал замерзший Савелий. — А как мисс Хавроша так лихо просканировала? Это тот самый знаменитый Бьякуган семьи Хьюга? Евкакий кивнул. — Он самый. Знаменитые Хьюга и их Бьякуган. Из поколения в поколение новорожденных Хьюга воспитывает старый рентгеновский аппарат, отсюда и дар сканирования. — Рентгеновский аппарат? — ахнул Савелий. — Ага, — ответил Евкакий. — Прямо в детскую его ставят. Бьякуган — штука полезная. Помню, в прошлом году у нас в поликлинике флюорограф сломался, а под кабинетом очередь на флюорографию. Так что ты думаешь? Председательша Нежного посадила, так тот лучше любого аппарата всех сканировал. Хаврошечка смущенно раскраснелась, услышав, как ее семью хвалят. — Эх, нам бы тогда в отряд Хьюгу с Бьякуганом, — мечтательно протянул Евкакий, подтянув ворот водолазки. — Тогда б Хьюга еще с окопа увидел, что береза подпилена. — Какая береза? — полюбопытствовал Шурик Абураме. — Пожалуйста, не надо, — взмолилась Светочка. — Точно, я ж вам не рассказывал, дети. Был у меня сослуживец, Олегом его звали…

***

Добрыня шагал по тропинке, внимательно смотря то себе под ноги, то на огражденное заборчиком минно-кукурузное поле. Толик плелся сзади, разговаривая сам с собой. — Чего молчишь, Добрыня? — вдруг спросил Толик. — Да я уже слово сказать боюсь, — признался трансвестит. — Я тебе слово, а ты мне три часа потом свои бредни про одноглазых сослуживцев и березы рассказывать будешь. — Какие березы? — не понял Толик. — Ты чего? Не помню я никаких…, а ты, про ту березу! А как узнал? Неужели я тебе рассказывал про своего сослуживца, которому глаз… Кинувшись с кулаками на напарника, Добрыня для себя понял, что если он услышит слова «береза» и «сослуживец» в любом контексте, то попадет с нервным срывом в больницу. Вероятно, дело бы закончилось поножовщиной, если бы на горизонте не появилась высокая фигура, одетая в белую рубаху и брюки-галифе. За спиной виднелась казачья шашка. — Не понял, — протянул Толик, отпихнув Добрыню. Добрыня, отряхнувшись, присмотрелся. Семен Учиха, замерев метров за сто, тоже прищурился. — ААА! Это ж Семен Учиха! — проверещал Добрыня, заметив даже с такого расстояния воспаленные от недосыпа глаза. — ААА! Это ж трансвестит! — испугался Семен. Добрыня, покопошившись в кармане, нашарил петарды и спички. Семен стиснул рукоять шашки. — Толик, ща будет махач, — сказал Добрыня, сняв кожанку. — Добрыня! Добрыня! — скандировал Толик. Добрыня сделал шаг вперед. — Где Иван Учиха? — грозно спросил Семен. — По твоей морде и твоей шахтерской каске я понял, что вы из Батайска. — Батайск своих не сдает! — рявкнул Добрыня. — Семен, тебе жопа. Я тебя убью, а Ваня за это поставит мне магарыч. — Магарыч — это хорошо. Вот был у меня сослуживец, который… — ТОЛИК! «Знакомый базар про сослуживца» — подумал Семен. — «Где я мог это слышать?». Но думать не было времени, поэтому Сеня, широко раскрыв красные глаза, зыркнул на Добрыню своим известным всем Шаринганом. — Эти глаза, — задохнулся Добрыня. — Не поддавайся, Добрыня! — орал Толик. — Он просто понтуется! Добрыня чиркнул спичкой и вытащил первую петарду. Семен обмотал провод кипятильника вокруг лезвия шашки, приготовившись исполнить Райкири. Толик безучастно стоял в сторонке. Бой начался.