Никита: Ураганные хроники

Батайская государственная больница им. Г. Хауса Петр, галантно постучав в ветхую дверь, заглянул в пахнущую спиртом палату. — Добрыня, ты как? Трансвестит Добрыня, у которого не загипсованы были только глаза и мизинец на левой руке, лежал на узкой койке и задумчиво смотрел в потолок. — Мы тут тебе мандаринок принесли, — сказал Зигмунд, поставив на тумбочку большой пакет с ништяками. — Там еще две банки «Балтики №9» и палочки кукурузные… Бледные губы Добрыни задрожали. — Не говорите при нем слово «кукуруза», — шепнула медсестра. — Неадекватно реагирует. Зигмунд прижал ладони к губами. — Тут такое дело, Добрыня, — присев на край койки, произнес крестный отец мафии. — Дело на тебя завели уголовное. Мол, проник ты на сверхсекретное кукуру… просто поле. Но, ты не боись, Катя понесла ментам взятку, условным сроком отделаешься. В коридоре послышался шум.  — Где он? — орал Толик, и, растолкав маячивших у двери Саныча и Ивана, упал на колени перед койкой трансвестита, задев при этом его капельницу. — Добрыня! Родненький! Что ж тебя так подкосило? — Толик, мразь, — прохрипел Добрыня. — Кинул меня. — Я не кинул, я отбивал атаку с тыла, — заверил Толик. — Ничего, Добрыня, мы тебя вылечим, говорят, в Сунагакурске бабка-шаман мощная живет… Бедный, бедный Добрыня… мой лучший сослуживец, не то что тот, не помню, рассказывал ли, которому глаз арматурой выбили… — Толик, — шепнул Добрыня. — Уйди. Оттолкнув Толика, Петр поправил трансвеститу капельницу. — Петя, — слабо позвал трансвестит. — Учиха Семен, кажись, помер. Петр нахмурился. — Ну, за Семена, — нашел повод Саныч и достал флягу. — Точно помер? — поинтересовался Лидер. Добрыня, проводив медсестру взглядом, дождался, пока она скроется за дверью и зашептал: — Да там мина так жахнула, я еле откатиться успел. А Семен рядом совсем был, через заборчик. Все спрашивал, где Иван Учиха, но я тебя, Ваня, не сдал. Иван выдавил из себя улыбку. — Вот значит как, — протянул Петр. — Обмозгую это дело. Пойдем мы, а ты, Добрыня, выздоравливай, кушай хорошо. В больничке, впрочем, пришлось задержаться. Пока Зигмунд решил сделать себе флюорографию, а Петра поймала за локоть медсестра, дабы отчитать за то, что он и его группа подозрительных личностей без бахил, Саныч по запаху побежал искать кладовую со спиртом. А Иван Учиха вышел на крыльцо и задумчиво взглянул в небо. Когда-то давно — Сеня, ну елки-палки, — ругался Иван, за ноги вытягивая упитанного розовощекого братика из песочницы. — Нельзя песок есть, потом мамин суп жрать не будешь. Семен Учиха, пинаясь и вопя на все село, лягнул Ивана в голень. Подняв мелкого засранца за шкирку и потащив домой на своем горбу, Иван, волоча за спиной еще и сумку с учебниками, нервно дергал глазом. — Ваня, — пробурчал Семен, выплюнув камешек. — А научи меня Технике Огненного Шара. Иван напрягся. — Зачем? — Папа сказал, что если не освою, в детдом меня сдаст. — Папа так шутит, — улыбнулся Иван. «Женщина, заберите у нас мальчика, Ваней зовут!» — гаркнул как-то Федор Учиха, подтолкнув его к работнице соцслужбы. — «Сильно умный, не знаем, что с ним таким делать, сил уже нет его по репетиторам и олимпиадам возить» «Отличный был день рождения» — подумал Иван, вспомнив этот визит в социальную службу. — Ну научи, — канючил Семен. — Раз так, запоминай, — смилостивился Иван. — Залпом рюмку керосина и дыши на газовую зажигалку. Или спички. А если вообще жахнуть хочешь — на бенгальские огни. Сеня обрадовался и скатился со спины брата, позволив Ивану с хрустом выпрямиться. Когда шли мимо школы каратистов, Иван ностальгически вздохнул, вспомнив, как когда-то закончил ее экстерном и поступил на четырнадцатом году жизни на внештатную службу под крыло генерала Данилы, секретарем. — Ваня, — снова позвал Семен, прижавшись к нему. — К нам мужик идет какой-то с гитарой. Обернувшись, Иван удивленно взглянул на знакомую фигуру таинственного разведчика. — Ваня, Сеня, — поздоровался Евкакий. — Здравствуйте, товарищ Евкакий, — кивнул Иван. — Сеня, поздоровайся. — Дратути, — смущенно буркнул Сеня. — Товарищ Евкакий, а чего это вы с гитарой? Евкакий поднес пальцы к струнам. — Песню вам спою. Жалостливую и жизненную. — Какую песню? — нахмурился Иван. — Собственного сочинения. «Человек на букву «О» под березой» называется. Попятившись, Иван, потащил брата за собой. — Товарищ Евкакий, я бы с радостью, но нам домой надо, — отнекивался он. — Понимаю. Мама дома ждет, — вздохнул Евкакий. — Я тоже Олега жду. Не помню, наверное не рассказывал вам о своем сослуживце Олеге, которого березой… Насилу удрав от чокнутого разведчика, Иван, дернув Сеню за руку, толкнул ворота мажорной виллы семьи Учиха. Федор Учиха, строгий глава семьи, сидел за столом и чистил на ворсистый ковер вяленую плотву. — Стоять, — гаркнул старший каратист. — Семочка, почему рожа в земле? Семен отвернулся и утер нос рукавом. — Ой, Сеня, Сеня, — покачал головой Федор Учиха. — Горе мне с тобой. Вот ты, когда вырастешь, кем хочешь быть? — Мушкетером. — Иди, Сеня, — отправив младшего, фыркнул Федор. — Ваня, стоять. Иван покорно замер. Федор Учиха критически его осмотрел, смахнув со стола чешую плотвы. — Я еще не придумал, к чему доебаться, но обязательно придумаю, чтоб тебе жизнь медом не казалась, — прикрикнул он. — Иди, учись, Иван. Зашагав вслед за Сеней, Иван нагнал его на балконе, где мама выращивала зеленый лук. — Маша! — раздался рокот Федора Учихи, зазывающий жену. — Сеня опять жрет землю. Он точно не умственно отсталый? Сеня за дверью смутился. — Зато не курит, — отмахнулась мама. — Ничего, в школу пойдет, а там и поступит в вуз, ума наберется. — Да чтоб мне сдохнуть, если этот мелкий даун куда-то поступит. Вообще, Маша, ты неправильных каких-то детей рожаешь: один землю жрет и свое имя с шестью ошибками и твердым знаком пишет, а другой сильно умный, спасу никакого… Грызя стащенную с кухни плотву, Сеня уселся на крыльцо и принялся задумчиво ковырять пальцем в земле. — Сеня, — послышался позади голос Ивана. — Ты чего грустный, будто узнал, что Деда Мороза нет? — Деда Мороза нет? — ахнул Семен. Иван мысленно ругнулся. — Пора взрослеть, — пожал плечами он. — Да, каждый год, тридцать первого декабря к нам приходил не Дед Мороз, а дядя Шурик. Помнишь дядю Шурика? Еще все говорят, что я его в реке утопил. Семен снова принялся жевать вяленую рыбу. — Ваня, я тупой? Ваня замялся. — Тебе сказать правду, или «нет, не тупой»? Сеня, спустя пять минут поняв сию формулировку, принялся шмыгать носом. — Ну хорош, Сеня, — любовно пнув его ногой, сказал Иван. — Зато ты милый. И толстый, в голодную зиму не пропадешь. Мелкий зашмыгал еще громче. — Ты ж мой брат, — напомнил Иван. — Ты мне и тупым дорог… Расчувствовавшись, Семен мигом утер заслезившиеся глаза. — … зачем мне умный брат? Конкуренция же, — хмыкнул Иван. — Поэтому, давай, вытри морду, положь плотву и пойдем в хозмаг за керосином, научу тебя Технике Огненного Шара. — Иван Федорович, чего это вы? — поинтересовался Саныч, дыхнув на него перегаром. Иван, моргнув, обернулся. Саныч, поняв, что прервал момент траурной ностальгии по подорвавшемуся на кукурузном поле Семену, тактично прогудел: — Жаль вашего брата, Иван Федорович. Земля ему… — Да что с ним станется, — фыркнул Иван, застегнув кожанку. — Живой он, засранец, придет скоро мне рожу бить. — Откуда вы знаете, что он выжил? — поинтересовался Саныч. — Как говорил великий малоконоховский философ Джейсон Стэтхэм: «Говно не тонет».

***

Село Большие Горшки. Ближайший населенный пункт от эпицентра взрыва на кукурузном поле Карина, осторожно заглянув в комнату местного «семизвездочного отеля с туалетом на улице», тихонечко позвала: — Сенечка, выходи, ужин в столовой уже накрыли. Семен, после схватки с Добрыней обзаведшийся контузией, синяками и ожогами, сидел, обмотанный бинтами, за столом и что-то яростно черкал в блокноте. — Потом, — отмахнулся он. — Занят я. — Сеня, а что ты делаешь? — мягко спросила Карина. — Диплом пишу. — Тихо, Жора, держи себя в руках! — послышался в коридоре крик Сулеймана, кинувшегося усмирять жертву науки. — Карина, транквилизатор! И, не дождавшись помощи от нимфоманки-санитарки, треснул Жорика головой об батарею. Карина же тихонечко зашла в комнату и обеспокоенно взглянула на мстителя. — Сеня, какой диплом? — прошептала она. — «Описание реакций слияния-деления в рамках многомерного стохастического подхода, учитывающего ядерную оболочечную структуру», — проскороговорил тему дипломной работы Семен. — Не спалось мне вчера, дай, думаю, диплом напишу. Тема так, просто, сходу в голове появилась. — Он совсем больной, — зашептал из коридора Сулейман. — Я у батюшки святой воды взял, давай его окатим, сразу из него дух Остромысла выйдет. — В аспирантуру мне надо, — бормотал Семен. — Я своими глазами видел, как физика расправилась с батайским трансвеститом. — Не физика, — заверил Сулейман. — Мина. — А что есть мина? — рявкнул Семен. — Чистый гексоген в металлической оболочке, законы механики и термодинамики! В коридоре в конвульсиях от этого высказывания дернулся Жорик. — Прав был Остромысл, — шептал Семен. — Вот она, сила. А я, дурак, фильм про мушкетеров шесть раз смотрел. Иди, Карина, мне думать надо. Карина послушно вышла и прикрыла за собой дверь. — Так я и думала, — произнесла она. — Помутнение рассудка на фоне контузии. — Херня это все, — отрезал Сулейман. — Это в него дух Остромысл вселился. Жорик снова дернулся. Семен пугал всех. Даже себя самого.

***

Село Большие Горшки. Ближайший населенный пункт от эпицентра взрыва на кукурузном поле Через несколько домов от «семизвездочного отеля с туалетом на улице», где располагалась банда контуженного светила отечественной науки, в здании сельского совета происходило следующее. — Евкакий-сенсей, я опросил местную бабульку, — сказал Никита, застав разведчика сидящим на низком диване со стаканом чая. — Говорит, кто-то, напоминающий фоторобот Семена Учихи, отжал у нее чугунное корыто и устроил теракт на кукурузном поле. — Так я и думал, — отозвался Евкакий. — Семен не мог просто так взять и подорваться. Остромысл дал ему силу, а это была бы слишком предсказуемая смерть. Ну да ладно, метель закончится, дальше пойдем. Я вот чего, Никита, думаю… кто прячется за шахтерской каской батайского бандита. — Есть предположения? — спросил Никита, достав из внутреннего кармана пуховика бутылку вишневой наливки. — Гляньте, что я у местного председателя нашел… Лис Куприян меня как будто направлял. Мигом конфисковав у ученика алкоголь сомнительного происхождения, Евкакий откупорил бутылку и, принюхавшись, плеснул себе наливки прямо в чай. — Предположения… да хрен его знает. Голос у него такой, у этого Толика… знакомый. По любому где-то слышал. В сельсовет зашла Хаврошечка и, сняв пуховик, повесила его на гвоздь. — Нам пирожки участковый передал, — сказала она, опустив на стол большой пакет. — Пойду, Савелия покормлю, тот от холода русский язык забыл. Кстати, кто знает, как слово «fuck» переводится? А то он там орет что-то, а его никто понять не может. Евкакий гоготнул. — Не оценил американец зимушки русской, — протянул он и протянул девочке бутылку. — Наливки ему дай, убогому. И, Хавроша, радио погромче сделай. Прибавив громкость на стареньком приемнике, Хавроша, нагруженная пирожками и наливкой, удалилась в один из пустующих кабинетов, а Евкакий, прислушавшись к песне, вдруг замер. — Ёшки-матрешки, как я сразу не понял, — хлопнув себя по лбу, крикнул он. — Ну точно он, все сходится: и факты, и голос этот знакомый! — Сенсей, — позвал Никита. — Вы поняли, кто под маской Толика? — Понял, — кивнул Евкакий, прищурившись. — Это Олег Газманов. — Олег? Газманов? — опешил Никита. — Нет, блин, Олег, которого березой пришибло, — хмыкнул Евкакий. — А, ну я же тебе не рассказывал про своего сослуживца, которого березой пришибло… Слушай, Никита, было нас в отряде четверо: я, Рита, председатель Михаил и мой сослу… — Погодьте, Евкакий-сенсей, — прервал его Никита. — Почему Газманов-то? Вы уверены? Светочка, читавшая местную газету, тоже прислушалась. — Голос, Никита, — пояснил Евкакий, и подозвал ученика к приемнику. — Я этот голос век не забуду, из тысячи узнаю. А ну замри и слушай песню про морячку. И прижал голову Никиты к приемнику. — Бля буду, точно этот голос, — поразился Никита. — Ну, Евкакий-сенсей, у вас и память. — Я же разведчик, — напомнил Евкакий. — Ну, Газманов, я тебя раскусил. Светуля, звони в Малый Коноховск Ярославу, нет, лучше сразу Надьке. — Что говорить? — мигом исполнила Светочка, набирая номер председательши. — Так и скажи, что в зимнем лесу близ села Большие Горшки на нас напал Олег Газманов, который состоит, как оказалось, в батайской мафии «Акацуки» и прячет лицо за шахтерской каской. Пусть объявят его в международный розыск, — распорядился Евкакий. Никита взял приемник, из которого доносилась песня «Толика Батайского» про морячку и, схватив пирожок, оставленный Хаврошей, плюхнулся на диван. — Лихо вы, Евкакий-сенсей, раскрыли бандита. — А то, — ухмыльнулся Евкакий. — Я, главное, слышу, голос знакомый, ну такой знакомый, что имя его на языке крутится, будто я его каждый день произношу. А это Газманов. За окном бушевала лютая метель, что заставило Никиту задуматься о вечном вопросе — как там Сеня? — Евкакий-сенсей! — крикнула Светочка. — Вас председатель к телефону зовет. Евкакий послушно встал с дивана и взял трубку. — Алло, товарищ председательша, прикажете Газманова задержа… что значит «пьяный»? — оскорбился Евкакий. — Я не пьяный. Надя, шо ты орешь, точно тебе говорю, это был Олег Газманов, я его голос сразу узнал. Я у Никиты спросил, он подтвердил. — Тетя Надя, бля буду, это Газманов! — заорал Никита в трубку. — Что значит «нашел у кого спросить»? — нахмурился разведчик. — Ты что, не веришь? Тю, ты странная. Перезвоню. И передал Светочке трубку. — Не верит? — с вызовом спросил Никита. — Ушлая баба, — кивнул сенсей. — А ну пошли искать мнение со стороны. Бери приемник. Поднялись на второй этаж пустого сельсовета, поздоровавшись с сонным охранником, и Никита, шагая по коридору, постучал в дверь кабинета, из которого виднелся свет. В кресле у батареи сидел завернутый в три колючих одеяла бледный Савелий, на голове которого тяжелела ушанка, а окоченевшие ладони в рукавицах сжимали чашку с плескающейся в ней наливкой. — Что, янки, мерзнешь? — усмехнулся Евкакий, хлопнув его по спине. — Да ты не дрожи, в этом году зима теплая, не то что в тот год, когда я потерял сослуживца, которого березой придавило, наверное я тебе о нем не рассказывал… Савелий что-то тихо сказал, но Евкакий не понял его басурманский диалект. — Ты скажи лучше, Савелий, — сразу перешел к делу Никита, поставив на стол радиоприемник, из которого доносилась новая песня «Толика Батайского» — про есаула. — Голос бандита, который на нас в лесу напал, помнишь? Савелий кивнул. — Слушай песню про есаула тогда. И минуту стояли молча. — Узнал? — торжественно спросил Евкакий-сенсей. — Один и тот же голос, да? Это Газманов! — Who is Gazmanov? — поинтересовался Савелий. — Не, не Хуиз, его Олегом зовут. Олег Газманов, — отчетливо, почти по слогам объяснил забывшему от обморожения русский язык Евкакий. — Олег, как моего сослуживца, которого березой прижало, он еще в отряде со мной, Ритой и председателем был… а, ну ты не знаешь, я тебе сейчас расскажу… — Савелий, узнаешь голос?! — заорал Никита. — Это Газманов был под маской Толика! — Who is Gazmanov? — повторил Савелий. — Да, не Хуиз Газманов, а Олег. Олег Газманов, — теряя терпение, прошипел Евкакий и повернулся к Никите. — Слушай, а он туповат, я сразу как-то не заметил. Ох, все-таки правильно про них Задорнов говорил. Ладно, отдыхай, Савелий. Никита, пойдем, доложим председателю. И, спустившись вниз, Евкакий первым делом выхватил у Светочки, которая обсуждала с Надькой свою нелегкую долю, трубку. — Алло, Наденька, — гаркнул он. — Это точно Газманов, я его голос ни с чем не спутаю. А, Савелий, прикинь, говорит, мол, это Хуиз Газманов. Сам он Хуиз, тупой американец…

***

Где-то в Задрищенске Копыто посредством секретного кода и лома открыл тяжелую свинцовую дверь в подвале под дачей Остромысла и восторженно осмотрелся. — Секретная лаборатория Остромысла Любомировича, — благоговейно прошептал он. — Вот где живут секреты гения! Любовно погладил новенькое оборудование, попытался разобрать корявый почерк ученого на заметках, прикрепленных к пробковой доске, открыл крохотный холодильничек с донорской кровью в пластиковых стаканчиках. Немного порывшись в записях бывшего мэра Задрищенска, Копыто, наконец, нашел то, что его сюда и привело. — Легендарная Техника Вечной Молодости Остромысла Любомировича, — задохнулся Копыто, бережно подняв папку с бумагами, лежавшую прямо на чертежах ядерной бомбы и схеме действия какого-то созданного ученым нервно-паралитического газа. Почитав записи Остромысла, Копыто повертел головой в поисках капсулы, которая могла бы превратить просто лаборанта в эдакого супергероя — Капитана Задрищенска. Капсулу искал долго, в итоге нашел, но оказалась она менее пафосной, нежели описывал Остромысл. Это была простая душевая кабинка, которой были подсоединены какие-то проводки. — Я стану новым Остромыслом, — жадно подумал Копыто и, раздевшись до майки и трусов, залетел в душевую кабинку и нажал на одну-единственную в ней красную кнопку. Почувствовав легкое головокружение и покалывание по всему телу, лаборант уверил себя в том, что сейчас его чакра под воздействием неких процессов, понятных только такому гению, как Остромыслу Любомировичу, делает из него супергероя. Поэтому, когда в кабинке послышался писк, оповещающий об окончании сеанса, Копыто со всех ног выскочил из кабинки и понесся к зеркалу. Но увидел не то, что ожидал. Кожа побелела, как у самого великого ученого, но вдобавок еще и напоминала с левой стороны чешую, разрез глаз стал как у ужаленного в веки китайского пасечника, рука опухла и покрылась странной пленкой, похожей на кожу ужа. Перекрестившись и протерев тряпочкой зеркало, затем очки, а затем лицо, Копыто перепугался и кинулся читать записи Остромысла. «Милый Копыто, я видел, как ты подворовываешь у меня пробирки» — гласила запись корявым почерком на последней странице толстой тетради. — «Я знаю, что ты будешь это читать, поэтому, предупреждаю, что капсула (душевая кабинка), дарит не мощь чакры и вечную молодость, а облучение обогащенным ураном (помнишь, мы его вместо нефти нашли на дне карьера?). Если ты читаешь это до того, как решился украсть мои секреты и войти в капсулу, будь умницей и покинь лабораторию. Если же ты догадался прочитать заметку после процесса необратимой мутации, то Бог тебе судья, алчное очкастое создание, нехрен шастать по чужим секретным лабораториям. С любовью, Остромысл Любомирович»