Никита: Ураганные хроники

— Не понял, — моргнул Сеня, привстав на матрасе. — Кто бы сомневался, — буркнул Мордатый Учиха. — Сейчас я расскажу тебе страшную историю из прошлого, внучек, но не о моем бывшем сослуживце, которому глаз выбили арматурой, об этом позже. История будет о том, как Иван Учиха спас Малый Коноховск от гражданской войны.

***

Детство Ивана выпало на середину лихих девяностых, поэтому тот такого насмотрелся, что тебе, Сеня, только в триллерах выискивать: и как заводы на металлолом растаскивали, и на драки село на село, и на то, как на рынке тетки за лишний килограмм фарша друг друга ножами били. Вдобавок еще был в селе большой пожар, который, как говорят пьяные очевидцы, вызвал Девятихвостый Лис. В пожаре погиб председатель Михаил и с тех пор началась в Малом Коноховске жопа. Борьба за председательский стул выдалась кровопролитной, потому что твой батя, Федор Учиха, решил уйти из большого бизнеса в политику. Народ учиховскую семейку не любил, потому что мы, видите ли, мажоры тупые. — А чего это мы мажоры? — обиделся Сеня. — То есть слово «тупые» тебя не смутило? Не перебивай деда, пиздюк, дальше слушай. Но больше всех нас не любил генерал Данила Шимура — начальник Малоконоховского Разведывательного Управления, потому что хотел генерал прижать к председательскому стулу свои ягодицы. Генерала Данилу тоже никто не любил в селе, на что он очень сильно обижался, ибо он нежный и ранимый. Но генерал Данила — мужик хитрый. Вот и пустил он по селу слушок, что Учихи лично подвозили председателю Михаилу особый портвейн, помогающий видеть демонов, и споили бедного мужика и его жену до белой горячки, плодом которой оказался Девятихвостый Демон. Федор Учиха тоже был нежным и ранимым, и очень на такие слухи обиделся. Поэтому, посоветовавшись с семьей, тоже пустил по селу слух про генерала Данилу, мол, тот пидорас. Генерал Данила очень обиделся на такие заявления. Поэтому пустил новый слух. Слух о том, что клан Учиха хочет захватить власть в селе с помощью военного переворота. Федор Учиха тоже очень обиделся, потому что не собирался он устраивать военный переворот, а ядерные боеголовки и три танка в гараже он, мол, просто так хранил, выкидывать жалко. Потом, Сеня, родился ты. Когда попытка твоих родителей продать тебя цыганам не увенчалась успехом, тебя бросили на воспитание Ивана, потому что сын сыном, а в кресло председателя хочется. Иван был тебе и мамкой, и папкой, и дедушкой, и бабушкой. Любил он тебя, жирдяя избалованного, шо пиздец любил. Иван в своей жизни вообще мало что любил: родное село, пирожки с картошкой и тебя. — Шо, серьезно? — потупил взгляд Сеня. — Серьезно, — кивнул Мордатый. — Дальше слушай. Ваня был послушным добрым гением, поэтому Федор Учиха, осознав, что в его доме живет такой вот самородок, решил использовать сына в своей предвыборной кампании. Но использовать по-тихому. Короче, отправил он Ивана работать к генералу Даниле секретарем. Работа не пыльная: за кефиром сгонять, цветы в кабинете поливать, на звонки отвечать. Но истинная цель Ивана была шпионить за Данилой Шимурой, собирать на него компромат, а потом бате своему докладывать. Но Данила Шимура тайного замысла не разгадал, потому что Иван — разведчик от Бога, ничем себя не выдал, более того, рассказывал генералу, какой у него батя страшный, как обижает его, на дизайнера поступить не разрешает, одним словом, усыплял бдительность начальника. И генерал Данила, поверив, стал Ване доверять, но взамен на работу в разведуправлении приказал Ивану следить за своей семьей. Ваня охренел от таких заявочек. Хорошо что дядя Шурик Учиха работал у генерала Данилы и рассказал Ивану, что это человек нехороший, пиздец какой нехороший, рожа у него несимпатичная и сердце черное, как негр ночью в шахте. А все потому что генерал Данила жадно смотрел на недосыпный Шаринган клана Учиха и хотел себе такой же пересадить. Дядя Шурик, испугавшись, что у него сейчас глаза вытащат, утопился, а все подумали, что это его Иван со свету сжил, потому что уже не знали, как к Ивану доебаться. В итоге оба кандидата с выборами пролетели: за Федора Учиху проголосовали только его жена и мама, а за генерала Данилу вообще никто не проголосовал, только в бланке напротив его фамилии слова нехорошие писали. Село возглавил мужик, которого нынче называют Третьим Председателем. И, казалось бы, все хорошо, но Учихи не поняли юмора и решили-таки устроить военный переворот (ну, а хуле терять?). Иван, как истинный патриот, всех отговаривал, но его не слушали, потому что подозревали в убийстве дяди Шурика и нетрадиционной сексуальной ориентации. Ваня, как порядочный гражданин, предупредил председателя, просил батю его арестовать за что-нибудь, чтоб переворот отменить, но председатель был настроен решительно, потому что за спиной его Данила Шимура стоял, и приказали они Ивану семью перестрелять, чтоб уж точно военного переворота не было. Ваня очень недоволен был, говорит: «Бля, ну как так-то?» А председатель ему: «Ваня, ну надо» А генерал Данила такой: «Аха-аха-ах!» А Иван такой: «Да вы ебнулись, мне всего четырнадцать лет!» А председатель: «Четырнадцатилетнего нельзя склонять к сексуальным отношениям, а к убийству своей семьи можно, закон не запрещает, я ж председатель, я точно знаю» Генерал Данила сказал это же, но простыми словами: «Ваня, не выебуйся, возьми пистолет и убей мамку-папку» Но Ваня до конца держался: «Не буду, не заставите, пидорасы проклятые!» Председатель ему уже строже: «Дык, папаша твой войну устроит, все помрут: и семья твоя, и люди в селе» А генерал Данила вообще на жалость давит: «Ваня, все умрут, убей родителей, они тебя на дизайнера не отпускают поступать» Ваня понял, что все плохо, и такой: «Слышьте, а как же Сеня? Я не убью Сеню, он же мой братюнечка!» Председатель подумал и сказал: «Бля, ну ладно, Сеня пусть живет. Но сиротой» Генерал Данила еще сильнее начал давить: «Федор Учиха устроит войну и в ней умрет Сеня. Хоп, и нет братюнечки» Короче, лишили Ивана выбора, тот всех ночью и перестрелял, только тебя, дурака, живым оставил. Еще и угрожал потом обнародовать заговор генерала и председателя, если с тобой что случится. Потом в Батайск переехал, начал работать под прикрытием и сливать информацию о батайской мафии Малому Коноховску, потому что, несмотря на все говнище, что с ним приключилось, Иван Учиха — патриот. И вообще, будь моя воля, Малый Коноховск надо переименовать в Ивано-Учиховск, потому что Ваня — молодец.

***

— Вот такая вот херня, Сеня, — вздохнул Мордатый. — Тю, забыл, я ж тебе хотел голову зеленкой намазать. А ну ща… Сеня лежал на матрасе, как безжизненный манекен. — Мордатый, — прошептал он. — Это правда? Мордатый фыркнул. — Нет, блин, я такой знатный юморист, мне бы в «Кривом Зеркале» выступать. Сеня, ты чего взбледнул? — Так Ваня не маньяк? — Ваня — жертва политических интриг. А вообще, Иван сделал для села больше, чем все председатели, вместе взятые. Хотя, председатель Михаил был мужиком хорошим, только вот ученик у него один был гнидой, я тебе о нем не рассказывал, ему еще глаз… Сеня, перевернувшись на бок, зарыдал. Мордатый, растерявшись, к такой реакции готов не был. — Слышь, Сеня, — пнув его ногой, ласково позвал он. — Ну хорош мне матрас соплями заливать… Сеня зарыдал еще пронзительнее. — Как говорилось в песне группы Сплин: «Возьми себя в руки, внук самурая», — продолжил Мордатый. — Сеня, не реви, кому говорю. Безутешный мститель начал биться головой о железную стену гаража. Мордатый всерьез перепугался. — Гараж мне погнешь своим лобешником, — оттащив каратиста от стены, сказал Мордатый. — Не убивайся, Сеня, Иван хотел от твоей руки погибнуть. Болел он сильно. — Чем болел? — всхлипнул Семен. — Депрессией, мать твою, — гаркнул Мордатый. — Ты его Аматерасу видел? Да он же соляру в электронные сигареты заливал и курил, вейпер коноховский. Так и говорил: «Пусть меня брат убьет, я люблю его, дауненка». Сеня, не реви. Но безутешный Сеня снова упал на матрас и принялся скорбеть. — Я теперь сиротинушка, — выл последний из рода Учиха. Мордатый был уже явно не рад, что рассказал впечатлительному мстителю такую душещипательную историю, потому как хрупкий мирок Семена пошатнулся и теперь хрен знает, как его успокоить. Решив задобрить пацана, Мордатый придвинул к нему ящик с неизвестным содержимым. — Иван завещал тебе все свои техники, — только и сказал он. — Я не хотел их тебе передавать, видит Бог, но обстоятельства… Семен, услышав о наследстве, мигом утер слезы. — В этом ящике вся жизнь Ивана Учихи, — пояснил Мордатый. — Самогон? — удивился Семен, достав первую вещь. — Плойка для волос? Дисконтная карта гей-клуба «Батайский морячок»? — Бля, это он завещал Санычу, — смутился Мордатый, придвинув Семену другой ящик. Семен открыл крышку и достал первый трофей. — Клей ПВА… пакетик… газовый баллончик, — недоумевал Семен, но тут, поймав обеспокоенный взгляд единственного видимого глаза Мордатого, понял. — Иван передал мне все свои техники! — Ой, Сеня, такое скажешь, — нервно хихикнул Мордатый. — Ты же дебил, какие техники… — Я не дебил! — вскричал Семен и, сориентировавшись, налил клей в пакет и глубоко вдохнул аромат. — Мангекё Шаринган! И, быстро прыснув в Мордатого пропаном из газового баллончика, вытаращил на него свои невероятно алые глазищи. «Эти глаза» — мысленно прошептал Мордатый. — «Мангекё Шаринган» Почувствовав мощь в своих слезящихся глазах, Семен встал с матраса. — Я буду хранить твое наследие, Иван, — твердо сказал он. — Это хорошо, — нетерпеливо сказал Мордатый, усадив Сеню обратно. — Теперь, Сеня, давай о важном поговорим. Сеня напрягся. — Конечно, ты не дебил, — умаслено сказал Мордатый. — Умный ты. На физмате учился у Остромысла. Было дело? — Допустим, — кивнул Сеня. — Остромысл учеников любит. Небось в лабораторию секретную к себе водил? — Водил, — признался Семен. — Фокусы показывал. — Какие фокусы? — С дубленкой и ебонитовой палочкой. — Эбонитовой, — мягко поправил Мордатый. — А диссертацию свою Остромысл тебе показывал? Семен кивнул. Мордатый ликовал. — Помнишь, раздел там был. «Бесконечное Тсукуёми и его использование в условиях открытой местности». — Ну что-то помню, — признался Семен. — Но не конкретно. Формула там была. — Помнишь формулу? — Нет. — А надо вспомнить, Сеня. Надо вспомнить. Семен почесал бинт на затылке. — Зачем, дед? Мордатый усмехнулся в шахтерскую каску. — Не буду спойлерить тебе судьбу, Семочка. Интересно мне просто, что оно такое. Ты, главное, вспоминай формулу, и клея много не нюхай, потому что глаза будут болеть. Глаза — это важно. Вот был у меня один сослуживец, которому глаз арматурой выбили… а, ну я тебе ж не рассказывал. Ну слушай, было нас четверо в отряде: я, Рита, сослуживец и председатель Михаил…

* * *

Потыкав ногой погнутый подъемный кран, Никита стиснул зубы. — Сеня… — Сенечка, — рыдала Светочка Харуно, глядя на горящую мебельную фабрику. — Убил-таки Ивана… Или его Иван… короче, все умерли-и-и… — Камикадзе хуев, — констатировал Евкакий-сенсей. — То минное поле, то мебельная фабрика… Пекинес Тузик вывел их на место битвы братьев спустя час после того, как человек, называющий себя Толиком, утащил Семена Учиху в свой гараж. Походив по стройке некоторое время и не обнаружив никаких следов мстителя, кроме старого кипятильника, который решено было похоронить со всеми почестями в знак памяти о Семене, каратисты были расстроены. — Бедный мистер Семен, — перевел слова замерзшего Савелия Шурик Абураме, местный полиглот. — Он был нам как брат. Хавроша вытерла слезы платочком. — Земля ему пухом, — сказал Евкакий. — Тяжело это, терять тех, кто был когда-то с тобой в отряде. Вот, помню, потерял я одного сослуживца, его звали Олегом, береза нас разлучила…

* * *

Стоя на большом камне на берегу замерзшей реки, Сеня задумчиво смотрел в небо. Позади маячили верные психопаты из диспансера «Паровозик», очень переживающие за душевное здравие своего предводителя. — Ну че как? — шепнул Жорик Карине. — Мутите с Семеном? — Да где там, — вздохнула нимфоманка. — Я только колготы снимаю, он плакать начинает. Стресс у него. — Это у тебя просто ноги стремные, — заключил Сулейман и, осторожно протянув Семену стаканчик с техническим спиртом, понимающе кивнул. — Выпей, Сеня, тебе легче станет. Сеня отвернулся. — Семочка, — позвала Карина. — Ты не убивайся. Сейчас вернемся в Задрищенск, ты диплом защитишь, как хотел… — Какой диплом? Карина тут же бережно достала из рюкзака толстую папку с трудами мстителя и прочитала ему тему. — Шо-шо? — моргнул Сеня. — Сеня, — ахнул Сулейман. — Ты чего? — Да меня как Иван кирпичом ударил, я ничего и не помню, — признался Семен. — А тут еще Мордатый с формулой пристал… — Ну слава тебе Господи, — прошептал Жорик. — Вышел из него дух Остромысла. Постояв у реки в траурных думах, Семен наконец обернулся, запахнув на груди рубаху. — Я знаю, что нужно делать, чтоб искупить то, что сотворил с Иваном, не зная его истинных намерений, — произнес Семен. — Мы уничтожим Малый Коноховск. — Шо? Сеня, ты дебил? — ахнули психопаты из «Паровозика». — Шо? Сеня, ты дебил? — удивился Мордатый. — Шо? Сеня, ты дебил! — поперхнулся чаем Иван Учиха, слушающий каждое слово брата через микроскопическую прослушку, вмонтированную в его голову путем «предсмертного» щелбана по лбу.