Никита: Ураганные хроники

Темный Амегакуровск Председатель Екатерина Эдуардовна, она же бывшая батайская бандитка Катя, плечом прижала к уху телефонную трубку. — Что говоришь, Евкакий? Выборы выиграл? Ну поздравляю, поздравляю, — произнесла Катя, жестом приказав разбушевавшемуся гостю замолчать. Мордатый Учиха, услышав ненавистное имя, со злости швырнул в окно чашку. — На инаугурацию приглашаешь? — улыбнулась председательша. — Буду. Обязательно буду, Хилого с собой привезу. Хочешь совет опытного председателя? Пригласи в село Стаса Михайлова с концертом. Отвечаю, народная любовь твоя, я так уже пятнадцать лет председательствую. Да, по деньгам дорого, он понтоваться будет много, мол звезда столицы. Но я тебе говорю, вторую песню уже за пожрать будет исполнять. — Его еще и председателем выбрали… невесту кипятильником угробил, а ему за это значок депутатский и новенький «Москвич» под окна дома, — бормотал Мордатый. — Найду, гада, ебло березой перешибу. — … Никите привет. Все, пора мне, у меня аудиенция, — важно сказала Катя, повесив трубку. — Чего пришел, Мордатый? — Катя, ты на кого мафию бросила? — скорбно произнес гость. — У нас кроме тебя никто щи варить не умеет. Все хозяйство простаивает. Будь человеком, вернись в Батайск. Катя смахнула со стола бумаги и мандариновые корки, одарив Мордатого усталым взглядом. — Нечего мне там делать, — отрезала она. — На мне весь Амегакуровск. Готовимся к Евровидению, а у нас из инфраструктуры только Дом Культуры без ремонта. — Да как нечего, Эдуардовна? — возмутился Мордатый. — Я тут войну планирую, а ты… — Я — почетный председатель, — повторила Катя. — Ради Пети, дурака рыжего, столько лет на батайскую мафию потратила, а мне уже двадцать девять. Мордатый презрительно захохотал. — Ладно, тридцать пять, — сухо ответила Катя. — Годы бегут, а я все по делам мафии бегаю. Мне рожать в конце года, вот только войны мне не хватало. — Как рожать? Когда успела? Неужели Петр батей станет? — Не от Пети, — отмахнулась Катя. — Да ты его не знаешь, это все разведчик из Малого Коноховска мне дембельский альбом свой показывал. Мордатый взревел от злости и выбросил в окно телефон. — … будет у меня дочка-красавица, всяко лучше мафии батайской, — треснув Мордатого рулоном туалетной бумаги, продолжила Катя. — Или сынок-каратист. Стасиком назову. А если дочка — Станиславой. — В честь Михайлова? — Ага, — улыбнулась Катя. Мордатый горько усмехнулся и поправил каску на лице. — То есть, не вернешься в Батайск? — уже строже спросил он. Катя мотнула головой. — А если я устрою в твоем селе военный переворот? Председательша прищурилась. Пять минут спустя — Пиздуй! — рявкнула Катя, когда сельские мужики, вооруженные вилами и граблями, вытолкали смутьяна из здания сельсовета. — Мужики, гоните его из села! Мужики взревели в одобрении и погнались за Мордатым Учихой. Но Мордатый был не так прост. Спрятавшись от разъяренных сельчан в стогу грязной соломы, он выждал час, пока злые защитники председательши разойдутся по домам, а после, замаскировавшись под корову, прокрался к сельсовету и заглянул в окно. Веган Хилый, исполняющий обязанности заместителя главы села, сидел за столом и усиленно рисовал плакат, выводя акварелью надпись «Спасем голубей! Их в мире осталось всего сто сорок пять миллиардов особей!». — Ну вот ты и попался, дрыщ, — злорадно прошипел Мордатый и, стянув шахтерскую каску, что есть силы треснул ею Хилого по затылку. А после, подхватив тело оглушенного вегана, умчался в неизвестном направлении.

* * *

— Копыто! — орал Мордатый, с ноги открыв двери коммунальной квартиры. — Я тебе для Эдо Тэнсэй питерского вегана принес! Это опасный… Копыто, что ты делаешь? — Брось его в уголок, — шикнул Копыто, сидя на диване и поглаживая по голове некого навзрыд плачущего субъекта. Мордатый осторожно опустил Хилого на пол и присмотрелся. Рыдающий субъект выпрямился, закончив поливать слезами колени лаборанта. — Ты?! — забылся Мордатый, и произнес вопрос отнюдь не писком слабоумного Толика. Иван Учиха звучно высморкался в протянутую ему салфетку и промокнул ею же заплаканные глаза. — Ты не помер? — Все так говорят! — взвыл Иван, снова упав на плечо лаборанта. — Что за жизнь у меня, Копыто? — Мордатый, тихо сиди, — шикнул Копыто, снова протянув Ивану салфетку. Иван снова высморкался. — Я столько для того села сделал, а меня за это родной брат кипятильником избил, корытом отхреначил и еще керосин в лицо плеснул, — слезливо проорал Иван, потянувшись к налитой в рюмке успокоительной водке. — Ваня, ты же не пьешь, — мнительно напомнил Мордатый. Иван понял, что близок к провалу. Рука его так и застыла в сантиметре от рюмки. — Да как не пить-то, с такой жизнью, — выкрутился он. — Ну, шоб они там все подохли! Мастерски осушив рюмку и занюхав своими же волосами, Иван снова принялся лить слезы. — Я в больничке лежу, помираю, хоть бы какая скотина мандаринок привезла. Неблагодарное село, я его от гражданского переворота спас, а за это ко мне брата-дебила подсылают. Разве это по-нашему? По-православному? — Ваня, — мягко сказал Мордатый, никогда Ивану не доверявший. — Какое «по-православному»? Ты же еврей. Иван снова понял, что близок к провалу. — И вот так всю жизнь, — скорбно прошептал он. — Чуть что, так «Ваня, ты ж еврей». Где в мире справедливость? Копыто, в очередной раз протянув Ивану салфетку, погрозил Мордатому кулаком. — Иван — часть моей техники Эдо Тэнсэй, — шепнул Копыто. — Сам меня нашел, рыдает, говорит, что помрет, если мы его на войну не возьмем. — Шо ж он так за тобой в огонь и в воду? — саркастично протянул Мордатый. — Потому что я уважаю Копыто, — утерев слезы, заверил Иван. — Зарплата у лаборантов маленькая, а за то, какой у него начальник сволочной, ему надо больше, чем депутатам платить. Долго он этого маньяка задрищенского терпел, святой ты человек, Копыто. Копыто раскраснелся. — Ну, — успокоился Иван, мигом позабыв свои слезы. — Как попасть к вам в банду Копыто? Через постель? — Нет, — покачал головой лаборант. — Жаль. — Мы тебе плащ выдадим, — пообещал Копыто. — А теперь ступай, Ваня, помоги Сосо из поленьев строгать манекенов для нашей общей войны. Иван, низенько поклонившись вышел за дверь и прислушался. — Нельзя ему верить, — шептал Мордатый. — Он из бывших разведчиков, как мой сослуживец, я тебе о нем не рассказывал, ему еще глаз арматурой выбили… — Товарищ Евкакий, как слышно, — прижав рацию к губам, пробормотал Иван, двигаясь по коридорам. — А мне вас не очень слышно? Что за вопли? Инаугурация? Ясно. Тогда кратенько, не буду отвлекать вас от запоя. В тыл банды лаборанта и Газманова внедрился успешно. Семена пока не видел, слава Богу. Буду докладывать по мере поступления информации. Конец связи. Не задумываясь, понял ли поддатый разведчик, отмечающий собственную инаугурацию, хоть слово, Иван спрятал рацию и пошел на знакомые голоса. — А я тебе говорю, рожа у него страшная! — Я здесь мастер манекенов, трансвестит херов, сиди и молчи, а то снова в гипсе окажешься. — Ваня! — ахнул Добрыня, сорвавшись с места. — Мы думали, ты помер! — Да я тоже так думал, — загадочно ответил Иван. — Это и есть Эдо Тэнсэй Копыто? Собрать батайскую мафию и…, а шо это вы делаете? Сосо, который после сунагакурского СИЗО пристрастился к распитию очень крепкого чая, отставил кружку и указал жестом на манекенов и их отдельные части. — А это, Иван, Копыто мне поручил (лично мне, а не этому трансвеститу, заметь!) создать для нашей армии. А то у нас в армии меньше десяти человек. — А манекены как помогут? — Психологическая атака, — лаконично ответил Сосо. — Не стой, давай помоги мне собирать этого. — У него рожа страшная! — в очередной раз пожаловался Добрыня. Иван взял фотографию каратиста, с которой Сосо творил его манекена и вытаращил глаза. — Это ж Мордатый Учиха! С фотографии, сделанной на фоне входа в мавзолей Ленина, на Ивана смотрело лицо родного деда Мордатого — патлатый, в красном спортивном костюме, с воспаленными глазами и, почему-то, с топором в руках. — Матерь Божья! — прошептал Харитон, перекрестившись. — О, Харитон, — обернулся Иван. — И ты здесь. Харитон закивал. — Я был в самом аду, видел чертей и… — Ой, не гони, ты был в колодце и видел оленей, — фыркнул Сосо. — Так шо ж получается. Если Мордатый Учиха — такой вот, и мы его строгаем, то кто тогда под маской Толика? Иван понял, что завеса тайны для всех потихоньку приоткрывается, что было очень нежелательно, поэтому признался: — Там — Олег Газманов.

* * *

Малый Коноховск Разгар инаугурации нового председателя — Товарищи! — гаркнул Евкакий с балкона сельсовета. — Слушайте первый указ нового председателя! Руби березы! — Ура!!! — заорали сельчане и, похватав топоры, бросились в березовую рощу. Евкакий утер слезы радости воротом водолазки. — Видел бы это Олег, — сказал он стоящей рядом Шизанутой. — Я тебе о нем не рассказывал, его березой придавило… — Товарищ Евкакий, — перебила Шизанутая. — Там за столом председатель Сунагакурска в салате лицом заснул. — Ну пусть спит, не будите. Председатель — очень нервная должность. Ты, главное, серебро попрячь, а то Прохор из Ивагакуровки тоже приехал. Шизанутая, тут же сняв золотые сережки, понеслась менять всю посуду на пластмассовую, а Евкакий, наблюдая за тем, как рубят березы, широко улыбнулся. «Сегодня — березы Малого Коноховска. Завтра — березы всей страны. Так будет с каждой березой, во имя Олега» — подумал он и, прихватив с собой бутылку, спустился к гостям, оккупировавшим весь сельсовет. — Броси-и-ил меня, — рыдала Светочка в скатерть. — Бросил и уехал в свой Батайск! — Ну шо ты ноешь, как баба? — закатила глаза председательша Поволжья, под аплодисменты мужиков осушив полграфина водки. — Ты ж каратистка, — кивнула Катя, глава Темной Амегакуровки. — Света, если что, я всегда готов скрасить твое одиночество, — вызвался Рок Леонид. Света зарыдала еще громче. — Вольно, Шуганный, — шепнул Евкакий, усадив вскочившего на ноги каратиста с папиросой обратно на стул. — Не дыми на Хаврошу, а то она уже хихикает… И, приняв поздравления от каратистов, уселся недалеко от Светочки. — Не реви, — улыбнулся он. — Вернется твой Сеня. Могло быть хуже. — Да куда уж хуже, Евкакий-сенсей? — Его могло березой прижать, как моего сослуживца Олега, я тебе о нем не рассказывал, его березой придавило. Было нас в отряде четверо: я, Рита, председатель Михаил и Олег… Ностальжи по былым временам прервали две председательши, сев по обе стороны от Евкакия. — Алименты есть? — грозно спросила Майя из Поволжья, дыхнув на разведчика перегаром. — А если найдем? — гаркнула Катя. Евкакий аж пивом подавился. — Не ссы, — захохотали дамы. — Тебе чтоб на всех своих детей алименты выплатить, казны государственной будет мало. — Я всем это говорил, Катя, и тебе скажу, — строго произнес Евкакий. — Родишь пацана — назовешь Олегом. В честь моего сослуживца, которого березой… Катя нахмурилась. — А если девочку рожу? — Не родишь. Но если все-таки будет девочка… — И задумался. — Похуй, тоже Олегом называй. — Евкакий, ты без фантазии, — налив себе еще, сказала Майя. — Семнадцать детей, и всех Олегами зовут. Евкакий отмахнулся. В сельсовет тем временем проник раскрасневшийся телохранитель председателя Песчаного Сунагакурска и, за плечи выдернув Гарика из салата, поспешил доложить: — Задержанную Карину дважды допросил, пока не колется, но, чую, скоро всех сдаст. — Молодец, Карен, — кивнул Гарик. — На таких, как ты, село держится. Учитесь, граждане, пока все гуляют, Карен работает. Карен покраснел еще сильнее, слившись со своими алыми мокасинами. — Надо бы ее еще раз допросить, а то этим нимфоманкам одного допроса мало, — произнес он. — Товарищ Евкакий, разрешите использовать ваш сеновал как допросную? — Выгони оттуда Иру и Савелия, и сеновал в твоем распоряжении, — кивнул новый председатель. — Вот он где, — прошептал Иннокентий Яманака и, подхватив ружье, встал из-за стола. Карен кивнул и взял со стола бутылку шампанского и два бокала. — Необходимо для допроса, — заверил он. — И… это… где у вас аптека? Светочка, встав из-за стола, снова утерла слезы с щек, и решила найти человека, который проникнется ее внутренней драмой. — А где Никита? — спросила она себя вслух. Никита и брат Иосифа из Кумогакуровки сидели в самом конце стола и, крепко сжимая стаканы с особым портвейном, наблюдали за тем, как Девятихвостый Лис Куприян и Восьмихвостый Бычара-Сучара соревнуются в армрестлинге. — Жми, Куприян! — орал Никита. — Давай, родимый, я на тебя полтос поставил. — Бычара, давай! — вопил Киллер Би. — Давай, Бычара! Обвив лапу лиса одним из своих щупалец, Бычара-Сучара навалился всем весом, но хитрый Куприян, треснув его по лбу всеми своими хвостами, заставил разжать щупальце. — Лох! — захохотал Куприян. — Ну, Никита, давай, за справедливость. Хвост лиса и стакан Никиты соприкоснулись. — Никита, — гаркнул Киллер Би. — Ты просто космос. Будь моим учеником. — Говно вопрос, — кивнул Никита. — Я научу тебя использовать силу демона во время боя. — Да я сам тебя научу, — хмыкнул Никита. — Знаешь, какой мой Куприян безудержный? — Мой Бычара тоже заебись. — Куприян его в армрестлинге сделал. Дай пятюню, Куприян. Киллер Би разозлился. — Пойдем, выйдем! — Выйдем! — крикнул Никита. — Пацаны, драка! — крикнул Коля Инузука, вскочив на ноги раньше дуэлянтов. — Хавроша, наша жизнь — ну прямо аналог «Игры Престолов», — заверил Нежный Хьюга, используя рентгеновский взгляд Бьякугана дабы оценить бюст председательши Поволжья. — Не веришь? Ща докажу. Вот Малый Коноховск — это как Винтерфел, потому что у нас дохрена снега. Песчаный Сунагакурск — это Дорн, потому что там тепло и крутой председатель. Каменная Ивагакуровка — это Железные Острова, потому что там живут воинственные нищеброды. Поволжье — это Речные Земли, потому что там Волга протекает. Кумогакуровка — это Простор, потому что у них самая крутая экономика. Батайск — это земли за Стеной, потому что оттуда вечно к нам приходит какой-то пиздец. А столица — это Королевская Гавань, потому что там срать хотели на то, что происходит в наших селах… — Нежный, сука, — рявкнул Гаврила-сенсей, треснув ученика целой селедкой по затылку. — Задрот хренов. Празднование шло своим ходом. И лишь Евкакий-сенсей знал, что Олег Газманов, скрывающийся под маской Толика, не дремлет.