Никита: Ураганные хроники

Два месяца спустя — Ну, горько молодым! Ира, поправив фату, ниспадающую прямо в салатницу с оливье, чмокнула Савелия так, что звук поцелуя эхом пронесся по селу. Никита высоко вскинул стакан портвейна и радостно завопил поздравления. — Кеша, убери ружье, это уже просто неприлично, — прошептала нарядная мама Иры. Иннокентий Яманака насупился. — Ну, товарищи, — воскликнула развеселая председательша. — Счастья молодым! Огромные столы, выставленные по периметру всей главной площади Малого Коноховска, окружали празднующие каратисты. Памятники председателей были щедро украшены ленточками, шариками и похабными рисунками Конохомарова. Светочка приколола булавкой вечно сползающую ленту почетной свидетельницы и задумчиво покрутила вилкой в миске с салатом. — Все такие счастливые, пьяные, — завидовала она. — А мне нельзя. Все не слава Богу. — Сдается мне, Светочка, что даже если ты залпом выпьешь бочку спирта, занюхаешь анашой и пойдешь нюхать клей у атомной электростанции, это не повлияет на интеллект твоего будущего учиховского ребенка, — заметила Надька. — Природа все сделала уже за тебя. Дурная наследственность. — Я бы поспорил, — вступился сидящий рядом Остромысл. — Семочка очень неглупый мальчик. Никита, услышав имя друга, махнул еще стопку водки и принялся поливать слезами плечо Хавроши. — Кстати, когда родишь — обязательно пристрой ребенка в задрищенские ясли с технически-прикладным уклоном, — произнес Остромысл. — А потом… — Задрищенский лицей, задрищенский технарь, задрищенский НИИ, — закончила за него Светочка. — Да. Все верно. — Никакого задрищенского технаря! — вскинулся Никита, сжав ножик. — Да шоб мой крестник в Задрищенск тоже свалил?! Евкакий-сенсей, тут Остромысл снова Учих на темную сторону перетягивает! — Я ему щас втащу, подожди, — бросил Евкакий, занятый налаживание контактов с председателями соседних деревень. — Так вот, Прохор, был у меня сослуживец, ты о нем не знаешь, его звали Олегом… Светочка невозмутимо наколола на вилку котлету. Когда же первые блюда на тарелках все доели, а Конохомарова послали в сельпо за спиртным, председательша объявила, что пора невесте бросать букет и, воспользовавшись тем, что сельские девки, не ожидая еще такого поворота, в панике забегали, гадая, как и где лучше встать, первая заняла позицию прямо возле Иры. — Ира, дай букет, — злобно прошептала Надька. — Кто поймает, тот и поймает, — уперлась Ира. Надька нахмурилась и принялась дискредитировать соперниц. — Майка, съеби в Поволжье, это мой букет. Хавроша… ну куда ты полезла, ты еще мелкая. НЕ ЧЕСТНО, ТАМАРА ВЫШЕ ВСЕХ, ЕЕ КАРЕН ПОДНЯЛ! — Света, а ты чего сидишь? — поинтересовалась каратистка Тоня, вскарабкавшись на стул, чтоб быть выше. Света довольно улыбнулась. — Зачем мне букет, Тонечка? Сеня выйдет, и мы поженимся. — Да-а-а-а, конечно, — фыркнул Сулейман, тайком сгребающий котлеты в судочки, чтоб забрать с собой в Задрищенск. — Небось уже там, на зоне, клятву свадебную пишет и кольцо тебе из хлеба лепит. Ира, замахнувшись так, словно вместо букета бросала гранату, совершила долгожданный бросок. Надька, растолкав девок, ринулась за ним. Тамара, спрыгнув с плеч брата, полетела следом, как вратарь за мячом. Хавроша испугалась, что ее зашибут и спряталась под стол. Но не суждено было букету из полевых цветочков и укропа попасть в цепкие руки потенциальных невест. Букет, шурша на ветру фольгой, перелетел через площадь и приземлился у ног припозднившегося гостя. Гость был высоким, под два метра, одетым в залатанные армейские штаны, майку со значком Чебурашки на груди и старую холщовую куртку. Длинные волосы кефирного цвета нечесанным водопадом развевались на весеннем ветру. Никита замер с рюмкой у рта. Глаза его расширились. Гость, сжимая в одной руке рюкзак, а в другой — вилы, очень напоминал сельскую версию пьющего Посейдона, но Никита и все присутствующие узнали в нем… — Джеки Чан! — вскричал Никита и, перекинув стол, кинулся к поразительно живому сенсею. Джеки Чан выпустил вилы и рюкзак и крепко обнял любимого ученика. — Джеки Чан, — прошептала Надька. Евкакий осушил рюмку и, подумав, что глаз его подводит, стянул повязку с олеговского Шарингана. Увидел Джеки Чана и поспешил перекреститься. — Копыто, что за сивуху ты сварил? — прошептал Остромысл, принюхавшись к рюмке. — От нее у всех галлюцинации. — Может, трубу с газом снова прорвало? — Может. Жорик, проверь.

* * *

— Ты как выжил-то? — спросил Никита. Джеки Чан, наложив себе котлет, повернулся к нему. — Это страшная история, Никита. Меня пырнули этими самыми вилами пять раз, и я притворился мертвым, уснув мордой в луже, — поведал Джеки Чан. — Но до того, как Петя оказался мразью и поднял руку на учителя, Катюша, председатель местный, швырнула в меня рулон туалетной бумаги — это ее главное дзюцу. Так вот, обмотав бумагой раны, я ползком добрался до границы. Никита и все присутствующие слушали, затаив дыхание. — И вскоре меня нашла бабушка-шаман из Песчаного Сунагакурска… — Ну, за Сунагакурск! — крикнул Гарик, высоко подняв стакан. Диаспора из Сунагакурска звякнула стаканами. — … она забрала меня в горы и лечила меня травами, обрядами и аскорбинкой. Потом духи древних шаманов открыли мне истину, — продолжил Джеки Чан. — Я познал дзен, усовершенствовал свой Расенган — теперь это Шаман Расенган Сюрикен. А когда пришло время мне покинуть бабушку-шамана, я решил, что стану странствующим монахом и проживу жизнь в смирении и гармонии. Но потом я дошел до первой пивнушки и… ну короче я понял, что монахом мне не стать. Ну, за молодых! Осушив одним глотком полбутылки шампанского, Джеки Чан расплылся в довольной улыбке. Надька, промокнув слезы счастья, взглянула сначала на сидевшего по левую руку от нее Остромысла, решавшего с Копыто вопрос об открытии в Задрищенске ликеро-водочного цеха, а потом перевела взгляд на Джеки Чана, допытывающего Никиту о его личной жизни. И вдруг ее осенила счастливая мысль. — Товарищи, — улыбнулась она, обняв недомонаха-алкоголика и физика-ядерщика. — А поехали в Питер! Остромысл нахмурился. — Какой Питер, Наденька? У меня же город, институт, абитуриенты, цех ликеро-водочный и… Джеки Чан повернулся к нему. — Слышь, педагог, а твою докторскую мы так и не обмыли… да шо ты, поехали в Питер, сводишь нас в Эрмитаж, потом мы напьемся, встретим сирот-цыганят, которых я научу техникам, а они в благодарность за это потом станут террористами. Помнишь? Все как в молодости. Остромысл аж порозовел от нахлынувшей ностальгии. — Езжайте, Остромысл Любомирович, — улыбнулся Копыто. — Я присмотрю за институтом, все равно к нам по доброй воле никто не поступает. А Сулеймана сделаем ответственным за цех. — Точно-точно, — закивал Сулейман. — У меня в Поволжье крестный, из батайской мафии сбежал, так вот, лучше него в ликеро-водочной продукции никто не шарит. — И потом, Сене все равно еще лет десять точно сидеть, — напомнил Копыто. Остромысл задорно махнул рукой. — Поехали, — сказал он. — А поехали! Надька, поняв, что сбылась ее мечта, треснула ладонью по столу и призвала всех к молчанию. — Товарищи! — крикнула она. — Я покидаю пост председателя! Каратисты ахнули. — Потому что я еду со своими корешами-санинами в Питер! Сельчане подофигели. — А кто же вместо вас будет? — спросила Шизанутая. — Это же выборы опять и… В конце стола зашевелилась фигура, которую на свадьбу никто не звал. Генерал Данила на это очень обиделся, но пришел, чтоб все выкусили. А теперь, услышав заветную фразу, встал из-за стола и выпрямился. — Я предлагаю свою кандидатуру, — проскрипел он. — Оппоненты есть? — А я — свою, — жестко ответил Никита. — Пизда селу, — прошептал Игорь Валентинович Ирука, не особо доверяя обоим кандидатам. Впрочем, мало кто был с ним согласен. — Никита! — взревел Рок Леонид. — Никита! — Никиту в председатели! — орал Нежный. — НИКИТА! НИКИТА! — вопил громче всех Гарик Пустынный. — Даешь Никиту! Генерал Данила резко опустил руку на стол и злорадно улыбнулся. — Председателем стану я, — прошипел он. — Никита — неблагонадежный. Сирота-алкоголик, одержимый демоном. Другое дело я. — Все-таки мало его Сеня отмудохал, — вздохнул Евкакий-сенсей. — Данила, сиди там тихо, грей свой геморрой и не лезь в большую политику. Но генерал Данила уже торжествовал, воспользовавшись неожиданным импичментом Надьки. — На меня работают лучшие политтехнологи области, — усмехнулся он. — Я вам покажу еще сельскую демократию. Услышав знакомое слово «демократия», употребленное в неуместном саркастичном контексте, простой русский парень Савелий, встал из-за стола, доел последнюю ложку оливье, склонившись над столом, и, под благовидным предлогом покурить, увел генерала Данилу за резиденцию председателя. — Продался Савелий, — вздохнул Евкакий. — Как про демократию услышал, не выдержало его американское сердце. Сразу под крыло генерала вернулся. — Товарищи, — воскликнул Иннокентий Яманака. — Предлагаю расстрелять американца! — Папа! — Ириша, он нас кинул. Но выстрел послышался задолго до того, как Иннокентий потянулся к ружью. Каратисты замолчали. Никита так и замер с тефтелей у рта, а Джеки Чан словно окаменел с поднятой в руке рюмкой. Савелий, вытирая на ходу подкладкой свадебного пиджака отпечатки пальцев со своего табельного пистолета, вернулся за стол и, опустив оружие рядом с тарелкой, наложил себе крабового салатика. — Ой, вы представляете, там мистер Данила застрелился, — сообщил Савелий. — Прям в голову, дважды! Гости молчали. — Савелий, — прошептала Ира. — А ты от меня ничего не скрываешь? Савелий на мгновение напугался. — Признаюсь, Ирэн, — склонил голову он. — Раз уж мы связаны узами брака. Меня зовут не Савелий. — Та ладно? — Кажется, удивился только Никита. — Савелий — очень распространенное американское имя, — фыркнул Джеки Чан. — Дятел ушастый. — А как зовут? — допытывался Евкакий. Савелий скованно улыбнулся. — Государственная тайна. — Ну хоть шепотом. Американец сдался и тихонечко шепнул сенсею имя на ухо. Евкакий нахмурился. — А шо такое имя странное? Ты что, не русский что ли? А, ну да… — догадался он. — Слушай, Савелий, а почему у тебя кодовое имя «Савелий»? Есть же много других хороших имен. — Например? — вскинул брови Савелий. Евкакий-сенсей чуть улыбнулся. — Ну, есть одно древнее русское имя… Олег. Так звали одного моего сослуживца, не знаю, я тебе о нем рассказывал или нет, его еще березой… короче, слушай, было нас в отряде четверо… Свадьба продолжалась. Никита же, устав отплясывать на танцполе у памятника председателей, снова вернулся в компанию пьянствующего Джеки Чана, которого как раз потянуло на разговоры по душам. — Шо там со Светланой? — поинтересовался он. — Мутите? Никита отмахнулся. — Света — бабонька почти замужняя, она дитё от Семена ждет. Он из зоны выйдет и женится на ней. Джеки Чан расхохотался. — Я теперь с Хаврошей, — раскраснелся Никита. — У нас с ней цветочно-доширачный период. Женюсь на ней. Нежный, сидевший недалеко, подавился пивом. — Женишься? — вскинул бровь Джеки Чан. — Ага. — В семнадцать лет? — Ну да. — Ты долбоеб? Никита смутился. — Немножечко. Сенсей и ученик захохотали. На танцполе же развивался свой романтичный рай. — Не важно, кто биологический отец, — заверил Рок Леонид. — Важно, кто воспитал, а я… — Лёня, — сурово ответила Светочка. — Сеня выйдет, и мы поженимся. Танцевавшая с Евкакием председательша Майка, краем уха услышав сие высказывание, хихикнула. — Ты, Светлана, молодая и дурная, — пожурила она. — Вернется, женится… у меня от сенсея твоего сынок-каратист растет, что, думаешь, хрен одноглазый, женился? Евкакий поправил ворот водолазки. — Вы не женились? — ахнула Светочка. — Но вы же честный человек! — Не женился, — подтвердил Евкакий. — И поплатился за это глазом. — И на Катюхе Батайской не женился, — напомнила Майя. — И на Надьке, когда они в Доме Культуры на День Учителя обжимались. Евкакий побледнел. — Так это был ты, гнида?! — взревел Джеки Чан. — А ну подойди. — Да когда это было, — попятился назад Евкакий. — А я за то Остромысла до реанимации избил! — рычал Джеки Чан. — Иннокентий, дай ружье. Иннокентий спрятал ружье под стол. — Да мне восемнадцать было! — оправдывался Евкакий, стремительно направляясь к воротам из села. — А ей, между прочим, за тридцатник! Джеки Чан, ты что удумал? Я же ученик твоего ученика… внук твой почти. Джеки Чан, оттолкнув Надьку, кинувшуюся разнимать свадебную драку «сенсей на сенсея», снял со штанов ремень. — Я тебе, ученик моего ученика, сейчас «как внуку» за тот октябрь девяносто седьмого… сюда иди, Евкакий! — Это ваша карма, сенсей! — крикнул Никита, грызя куриную ногу и наблюдая за тем, как Джеки Чан гоняет по селу Евкакия, размахивая солдатским ремнем. — Это вас Бог за нас с Сеней наказал! И, снова вспомнив о друге, пригорюнился. — Как там Сеня…

***

Магадан Колония строгого режима Камера номер двести пять. Олег Учиха, сжав зубами самокрутку, прислонился к холодной стене и, брынча на гитаре незамысловатые куплеты собственного сочинения занимался тем, что мешал жить всей колонии. — И стоит у окон Майя с арматурой, А Евкакий с Надькой танцевал. Майя разозлилась, глаз ему проткнула, Шоб он баб не звал на сеновал… — Дядя Олег, — свесившись с верхнего яруса железной кровати, раздраженно позвал Иван Учиха. — Хватит уже. — И сидит Евкакий, нет у него глаза, А кровища хлещет, шо пиздец. Рита глаз промыла, Пластырь нацепила, Потому что Рита молодец. — Олег, сука, заебал уже, — рявкнул Учиха Мордатый ковыряющий бетонный пол крестовой отверткой. — Если делать нехуй, выбрось гитару и помоги мне рыть подкоп. Но Олег отмахнулся и снова принялся музицировать: — Картоху воровали Но мы не сдавались, Председатель всех почти убил. Но была угроза, Белая береза, Под которой я сидел, курил. — Спасибо вам, товарищ Евкакий, за то, что прислали ему гитару, «шоб он не скучал», как говорится, — шипел Иван, спрятав голову под подушку. — Дядя Олег, ей-богу, я тебя сейчас зашаринганю. — Дед мой ошалелый, Чтоб он сдох, зараза, Подо мной березу подрубил. Вот вам драмы дозы, Ведь ствол белой березы, Меня молодого придавил. — Я его убью сейчас, — не выдержал Мордатый, вскочив на ноги и вскинув отвертку. — Пусть я не выйду отсюда, но хоть этого барда одноглазого со свету сживу. Пиздюк, а я говорил Анатолию, брату своему: «Не надо отдавать Олега в музыкальную школу, у тебя пацан растет: или бокс, или футбол». Иван хотел было что-то возразить о в корне неверной доктрине воспитания, которой придерживался его дед, но Олег Учиха, снова принялся горланить: — Я ору: «Евкакий! Помираю!» Он орет: «Олег, не помирай!» Я, слезу смахнувши целою рукою, Говорю: «Скорее глаз мой забирай». — Дядя Олег, кто вам сказал, что вы поэт? Рифма слабая, и хрен поймешь, это у вас анапест или амфибрахий… — А ну не матерись, пиздюк! — рявкнул Мордатый. — Не дорос еще, чтоб дядькин анапест или тем более амфибрахий ругать! Иван закатил глаза. — Да я не об этом… анапест и амфибрахий — это стихотворные размеры, — сухо ответил Иван и снисходительно взглянул на родственников. — Хотя, кому я это рассказываю. — Охренев, Евкакий достал водки бутылку, Канцелярский ножик и бинты. Сунул нож в глазницу, до самого затылка Вопль слышен был на три версты… — Олег, — прохрипел Мордатый Учиха, отковыряв кусок бетона с пола, с целью рытья подкопа. — Сколько у тебя этих куплетов? Олег мысленно подсчитал, загибая пальцы. — Сорок девять, — кивнул он. — А потом еще двадцать про Батайск. Иван мученически застонал и ударился лбом о стену. — Между прочим, в тюремной самодеятельности я первое место на конкурсе талантов занял, — обиделся Олег, отложив гитару. — Потому что тебе подсуживали, — напомнил Иван. — Ты же запугал всех, говорил, что эта гитара сделана из проклятой березы, которая… Олег отмахнулся. — Такой же ты, Ваня, циничный, как мой сослуживец, я тебе о нем не рассказывал, ему еще глаз арматурой выбили… Мордатый схватил гитару и со всей силы треснул ею Олега по лицу. — Иди подкоп рыть, звезда магаданского масштаба, — гаркнул он. — И ты, пиздюк умный, маньяк сельский, тоже бери ложку и иди копать. И не стыдно вам, что дед старенький, герой Малого Коноховска поясницу свою надрывает, а вы, лбы здоровенные, хуйней маетесь. Дебилы! — Кстати, про дебилов, — протянул Олег, послушно принявшись ковырять напильником бетонный пол. — А где Сеня, племянничек мой любимый? Да, Иван, любимый, ему мои песни нравятся!

* * *

— Пятнадцать минут! — гаркнула надзирательница, постучав громко в железную дверь комнаты для свиданий. Семен Учиха с готовностью вскочил с холодного пола и натянул штаны. — Все, жена моя законная, время вышло, пиздуй домой, а мне пора на нары. Карина, застегнув пуговицы на кофте, вытерла рукавом слезы со стекол очков. — Семочка, я без тебя умру! — Обманщица, ты уже месяц обещаешь умереть, — бросил мститель, брезгливо поцеловав Карину в лоб. — Ну, спасибо за передачку, спасибо, что не забываешь. Пора мне. Люся, открывай. Надзирательница отворила тяжелую дверь и Сеня выскользнул из комнаты. — Что в пакете? — строго спросила надзирательница. — Граната, пистолет Макарова, код запуска ядерных боеголовок и судочек холодца. — Иди уже, юморист. Сеня, махнув на прощание, поспешил обратно в камеру. — Тихо! — заорал Мордатый, услыхав стук в двери. — Прячь подкоп! Олег, плюхнушись прямо в ямку, вырытую общими усилиями, состроил максимально серьезную мину. — О, Сеня пришел, — протянул Иван, когда надзиратель закрыл за младшим Учихой дверь камеры. — С пакетом. Что принес? Семен вывалил на столик две банки сгущенки, учебник по физике за восьмой класс, батон хлеба, коробку конфет и пачку чая. — Не густо, — отозвался Мордатый. — Светлана мне в плане передачек больше нравится. — Ой, ну ее, — отмахнулся Сеня, взявшись за заточку, чтоб помочь в рытье подкопа. — Загадочная такая… говорит, что сюрприз у нее для меня. Какой, главное, не говорит, мол, вернусь в село и сам пойму. — Бабы, — протянул Олег, ковыряя бетон. — Была у меня невеста, Ритой ее звали, так вот ее кипятильником… — Дядя Олег, да ты уже достал всех! — взвыли братья. Мордатый, раздав всем воспитательные подзатыльники, призвал родню к труду. Пять лет спустя Пышнотелая надзирательница Люся, треснув по железной двери пудовым кулаком, гаркнула на весь этаж: — Учихи! На выход! Амнистия! Из соседних камер послышались завистливые ругательства. Мордатый Учиха, выглянув в коридор, нахмурился. — Какая амнистия? Мы еще подкоп не дорыли… Олег, треснув его по больной пояснице гитарой, сгреб в кучу свои пожитки и пнул спящего на нижнем ярусе Семена. — Вставай, Сеня, пора глотнуть запах свободы. Сеня резко вскочил на кровати и радостно сделал последнее тюремное сэлфи на фоне грязной стены. — Ваня, — позвал мститель, вскарабкавшись на верхний ярус кровати. — Вставай, на волю пора! Хватит тебе уже мыло в душе ронять! — Неужто родное село вспомнило о своем разведчике? — прогнусавил Иван, нехотя спустившись. — А нас покормят перед амнистией? Надзирательница фыркнула. — Собирайтесь, вас уже заждались у ворот. Мордатый, бормоча что-то о своем подкопе, сгреб вещи в пакет и первым покинул камеру. — А вещи вы нам вернете? — допытывался Семен, когда их вывели на улицу. — У меня, между прочим, кипятильник, казачью шашку, конверт с валютой и свидетельство о браке изъяли. Свидетельство можете себе оставить, но все остальное верните. — И вообще, я вам припомню, как вы отказались нас с братом от дяди Олега отселить, — шипел Иван, застегивая куртку. — На что идут наши налоги… — Ой, распизделись, внуки, — хмыкнул Мордатый. — Валим молча, пока эти эсэсовцы не передумали. И лишь Олег от комментариев воздержался. Потому что заметил за воротами знакомую фигуру в натянутой до самых глаз водолазке. — Евкакий… — прошептал Олег Учиха, узнав встречающего их. — Олег… — выдохнул Евкакий Хатаке. — ЕВКАКИЙ! — бросившись к сослуживцу, заорал Олег. — ОЛЕГ! — закричал Евкакий, раскинув руки. Кореша крепко обнялись, едва ли не задушив друг друга в объятиях. — Сеня! — всхлипнул Евкакий. — Ой, как вырос. Зона пошла тебе на пользу. — Сенсей, вы все так же очаровательны, — фыркнул Семен, обняв учителя. — Иван! — Товарищ Евкакий! — И ты, дед-психопат! Полчаса обнимаясь потом лично с Олегом, Евкакий, успев восемь раз рассказать историю о сослуживце, выслушал девятнадцать куплетов из творчества своего сослуживца, пока все остальные уголовники, терпеливо дожидаясь окончания «встречи корешей», стояли у старенького УАЗика. — Домой поедем, — сообщил Евкакий, погрузив гитару на заднее сидение. — Ваня, ты МКРУ возглавишь, председатель Никита распорядился. — Никита? — прошептал Семен. — Ага. Сеня заулыбался во все зубы. — Красавец вообще. Евкакий бросил на сидение один из пакетов. — А тебя, Мордатый, на лечение, многие сомневаются в твоей адекватности. — Хуй тебе за воротник, Евкакий, — с вызовом гаркнул Мордатый, усевшись. — Нормальный я. Нормальный! — Ага, нормальный, — протянул Олег. — Пять лет бетон отверткой ковырял, подкоп рыл. Сослуживцы загоготали. — Садись вперед, Сеня, — улыбнулся Евкакий. — Да хорош уже морду свою на телефон фоткать, ты лучше тюрьму сфоткай, доче потом покажешь, где ее папка пять лет отмотал. — Какой доче? — нахмурился Семен. Иван ахнул. — Дочка у тебя, Сеня, родилась, пять лет ей весною будет, Светочка тебе хотела сюрприз сделать, так что не говори, что это я тебе рассказал… э… Сеня, ты куда? Семен выскочил из машины и, прижав руку к сердцу, прошептал: — Я — страшный человек. Мать родила меня мстителем и бандитом. — И долбоебом, — напомнил Мордатый. — … я представляю угрозу для села, — страдальчески выл Сеня, пятясь к лесу. — Нельзя мне в село, буду защищать его с тыла. В погранвойска уйду… — Сеня, ты чего? — поинтересовался Олег Учиха. — И вообще, пока кандидата наук не получу, мне стыдно будет дочери в глаза взглянуть. Сначала армия, потом диссертация, — сообщил Сеня, шагая спиной к лесу. — Ну, я короче к Остромыслу… Скажите Свете, что я… защищаю Малый Коноховск на границе, шоб же никакая гнида на него снова не напала. И убежал в лесную чащу, побросав пакеты с пожитками. Каратисты быстро потеряли его из виду. — Молодец какой, — восхитился Евкакий-сенсей. — Раскаялся, село кинулся защищать. Пограничником станет… — Это он так долг Родине отдавать спешит, что через всю страну бегом в Задрищенск кинулся, — нахмурился Мордатый. — Да он девку свою с дитём кинул! — гаркнул Олег, хлопнув себя по лбу. — Сеня, сука, стой! — В машину! — крикнул Иван, усевшись на переднее сидение. — Догоним! Знаю я, как он бегает. Даже если Мордатого в телегу запрячь и на ней ехать, все равно догоним. Но не догнали. Сеня бегал быстро. Ближайшие семь лет никто его не видел.