Список воспроизведения: безымянный

- Что значит, заберете? Мать тяжело оседает на стуле, и вся ее полноватая фигура излучает отчаяние. Савва прикрывает глаза и тихо просит: - Мам, не надо. - Лидия Сергеевна... – начинает было палатный, но продолжить не успевает. - Не надо? Не надо, говоришь?! Заберете! Они тебя на улицу выкидывают, кто тебя вытаскивать, кто выхаживать будет? - Не хотите – не выхаживайте, в дом инвалидов отправите, и все. - Нет, не все! Это они – все, месяц повозились – и все, а то, что ты безногим останешься... - Я уже остался. Савва чувствует, как каменеют желваки. Хотя злится он не на мать. Не может он на нее злиться, как не может стыдиться этого скандала и ее подступающих уже слез. Все правильно, он – детеныш, и похер, что детеныш этот – двухметровая оглобля. Пораненный, беззащитный, и кому заступаться, как не ей? Это ж инстинкт... Злится Савва на то, что за свои потерянные ноги и ему, и матери с отцом теперь как будто извиняться приходится: мол, простите, люди добрые, что так подставился! И упрашивать, как побирушкам: не гневайтесь, пожалейте, подлечите! И это только начало... Вот от этого рядовому Бардину, - бывшему уже, небось, комиссуют-то в два счета – муторно до рвоты. - Саввушка... – мать всхлипывает, гладит его ладонью по щеке, на которой к вечеру проступает щетина, хоть он и бреется электробритвой на ощупь каждое утро, не хочет опускаться. – Мальчик мой... И уже слез не сдерживает. Они вытекают из глаз, таких же синих, как у сына, медленные, тяжелые, как стоялая вода, такие же горькие и безысходные, как мысли в голове. О чем она сейчас думает, Савва тоже прекрасно знает... Сам не одну бессонную ночь на те же мысли потратил. Теперь ведь все станет иначе. С комиссией проблем не будет, служить он по ранению не способен, спишут легко. Но зато будет много проблем с лечением, валандаться никто не захочет. Как пить дать, будут пинать из одной больницы в другую, пока не допинают до районной поликлиники, терапевта по вызову и очереди за нормальной инвалидной коляской. И, конечно, будет еще больше проблем с компенсацией. Ему, кажется, что-то там немаленькое полагается за полученную инвалидность, ведь не бытовая, военная. И вот тут – к гадалке не ходи! – родимое государство поглумится, как только сможет. А потом начнутся проблемы с работой. Потому что на шею отцу с матерью он не сядет, ни за что! Только куда ему? Собирать выключатели и скоросшиватели? Гирлянды для детей клеить? Да так он себе разве что на курево заработает и на пиво по праздникам... А еще он будет прикован к дому. Третий этаж, без лифта, узкие пролеты, да это уже и не важно, вниз ему самому не спуститься... И еще неизвестно, только ли он один прикован будет. Бог его знает, выйдет ли обслуживать себя самому. А еще Бард почему-то уверен, что Лиза-Лизавета, что так плакала на проводах, его уже не ждет. Ведь живут в соседних дворах, а значит, она точно узнает, куда поехала мама Саввы Бардина и по какой такой причине. Ну вот никак не представляется ему верная, преданно ухаживающая за ним девочка Лиза. Да и нахер бы ей, молодой и здоровой, такое «счастье»? Ну и что, что трахались до армии? Вернулся бы целый, и дальше бы трахались, а скоро и поженились бы, наверное, а так-то что? Если выйдешь из дома, и тебе на голову упадет кирпич, ну значит, судьба. А не упадет – значит, не судьба. Не судьба ему... А лучше бы кирпич упал. Потому что наверняка будет много-много еще всяких-разных «но», о которых он сейчас даже не подозревает. И очень хочется курить. Савва закидывает руку за голову, как будто поправляет подушку, и пальцы скользят по небольшой твердой коробочке... *** - Куришь? У мальчишки улыбка во все тридцать два, встрепанные волосы, шалые глаза, а еще он совсем бледный, вот просто ни следа загара... Не местный? Только что приехал? Разве что прямиком с поезда – и сюда, при такой коже у него за пару дней краснота прилипла бы... Какого черта он в больнице забыл? - Что? Наклоняет голову, косая челка сыплется к виску, отбрасывает одним привычным движением, чтоб не закрывала обзор. - Ты куришь? Хочешь? Я окно открою совсем, если что, скажу, что я дымил, мне ничего не будет... Савва слушает и думает, что выглядит, должно быть, полным идиотом. Таким, натуральным, с низким коэффициентом умственного развития. Но, на самом деле, он просто всегда слегка дуреет от такой манеры у людей – разговаривать, как будто ничего естественнее нет, чем беседа с тем, кого увидел впервые пять секунд назад. И что-то еще больно колет подсознание, так бывает, когда занозишься крошечной иголкой от кактуса, разглядеть невозможно, но стоит задеть – и больно простреливает весь палец. Что-то такое в этом пацане... что-то... слишком... что-то чересчур... рафинированное, что ли, несмотря на его развязную манеру и разболтанные, как у марионетки на ослабленных веревочках, движения... - Ты – мажор, что ли? – спрашивает Савва, неожиданно даже для самого себя. Парень приглушает улыбку, хотя губы – суховатые, бледные, как и он сам, - все равно изогнуты... красиво... - Что, мажоров не любишь? – голос насмешливый, едкий, как лимонной кислотой на свежий порез. Савва смотрит молча. - Сейчас ты так на меня еще пару минут посмотришь и скажешь: «Пошел отсюда на хуй»? Очень хочется послать. Очень. Просто очень-очень. Савва скользит взглядом по светлому лицу и неожиданно замечает слабые неровные пятна румянца. - Не хочешь послать? - Хочу. - Пошлешь? - Нет. Пацан смаргивает, как от неожиданности, кончик языка стремительно облизывает нижнюю губу: - Почему? Савва коротко усмехается в ответ: - Потому что курить хочу больше, чем тебя послать. И тут мальчишка смеется, очень искренне, откидывая назад голову и открывая длинную шею и разлет ключиц, видный в вырезе простой, но дорогой на вид футболки. - Клево! И эта сигарета, которую пацан передает ему из пальцев в пальцы, которую помогает прикурить, поднеся огонек зажигалки ровно к кончику и глядя на его, Саввы, губы, оказывается удивительно крепкой и сладкой. *** Дверь открывается неожиданно для всех троих, даже палатный чуть не подскакивает на стуле. И тут же вскакивает взаправду, потому что в дверях стоит зав. - Добрый день. Бардин? Мать испуганно вскидывается, она ничего хорошего не ждет. Семен Владимирович коротко кивает, но зав смотрит на Савву. Поэтому он и отвечает: - Да, это я. - А вы... - Я его мама... Лидия Сергеевна... Зав протягивает ей руку, коротко жмет и садится на стул, только что освобожденный палатным. - Хорошо, что вы тоже тут, Лидия Сергеевна. Тут возник один вопрос... - Вопрос? – она стремительно бледнеет. - Да. Вас, Бардин, ведь к выписке готовили, правильно? - Да, - соглашается Савва. Он тоже в добрых вестников не верит, но сейчас главное – мать в обморок не грохнулась бы. – А в чем дело? Заведующий вздыхает, словно подбирая выражения поточнее. - Если в двух словах, а подробности вам и ни к чему, то есть возможность перевести вас в один из столичных военных госпиталей. Мать недоверчиво и радостно всхлипывает, прижимая ладонь к губам. А Савва не отрывает взгляда от лица врача. - С чего вдруг? Тот пожимает плечами: - Адресная спонсорская помощь. - От кого? - Какая вам разница, Бардин? Я повторяю, есть возможность перевести вас в Бурденко[1], в Москву. Но учитывая, что вы – из Питера, то разумнее будет выбрать что-то поближе к дому, а это значит Соловьевка[2]. Решайте. Оформляем перевод? И если да, то куда? Савва даже не успевает спросить... а ему очень хотелось бы знать, что это за спонсоры такие отыскались вдруг... как Лидия Сергеевна ахает и, поднявшись, торопливо тянет руку заву, а поймав ладонь, трясет ее и повторяет как заведенная: - Да, конечно! Конечно! Мы согласны! Да, согласны! В Питер, конечно же мы согласны, господи! [1] Федеральное государственное автономное учреждение «Научно-исследовательский институт нейрохирургии имени академика Н. Н. Бурденко» Министерства здравоохранения Российской Федерации — научно-исследовательский институт, созданный по инициативе Николая Бурденко и Василия Крамера в 1932 году. [2] 442-й окружной военный клинический госпиталь имени З. П. Соловьева – одно из старейших военно-медицинских учреждений России. Основан в 1835 году указом Николая I, в 1869 году он получил название «Николаевский военный госпиталь», в 1923 году был назван именем знаменитого врача Зиновия Соловьева. В его стенах работали многие выдающиеся деятели медицины – Николай Склифосовский, Роман Вреден, Петр Куприянов, Владимир Бехтерев.