Десять поводов влюбиться

Когда Шарлотта изволила отбыть домой по причине «головной боли, возникшей от неспособности этой неудачницы выучить даже самое элементарное», а Джордано вынужден был отлучиться по жутко таинственным делам, которые кузина Гвен именовала «большим секретом», Шеферд, наконец, смогла остаться одна. В бессильной ярости она затопала ногами по паркету старой трапезной, понимая, что ещё чуть-чуть — и она разревётся. — За что мне всё это? — Гвендолин тоскливо посмотрела на Ксемериуса, бесцеремонно повисшего на старинной люстре вниз головой. — Я ведь даже никогда не хотела участвовать во всём этом. — Опять разговариваешь сама с собой? — раздался голос со стороны двери. Гвен испуганно обернулась, но это оказался всего лишь доктор Уайт в своём неизменно чёрном костюме. В руке он держал небольшой саквояж — очевидно, собирался уже покинуть ложу, но прежде зачем-то заглянул сюда. Мужчина выглядел настоящим лондонским денди в таком наряде, и своим видом заставил Гвендолин вспомнить, что она-то сейчас точно не производит хорошего впечатления: пышная юбка в вишнёво-красную полоску едва ли лучшим образом сочеталась с желтой школьной блузкой. — Даже из Вас вышел бы учитель лучше, чем из этого Джордано или моей кузины, — обиженно выдала Гвен, пропустив его слова мимо ушей. — Они что, до сих пор не смогли объяснить тебе, чем «Ваше Высочество» отличается от «Вашего сиятельства»? — доктор Уайт хмыкнул и, поставив саквояж прямо на закрытую крышку рояля, прислонился к дверному косяку, пока Гвендолин удивлённо пыталась вспомнить, когда они перешли на «ты». — Хуже. Они пытались научить меня танцевать менуэт. — И оказалось, что обе ноги у тебя левые, — язвительно вставил неугомонный Ксемериус. — Неужели не получилось? — доктор Уайт удивлённо поднял брови и подошёл ближе. — Там ведь нет ровным счётом ничего сложного. — Да-да, спасибо, я уже поняла, что являюсь отъявленной бездарностью, — пытаясь не заплакать, сказала Гвен Ксемериусу и доктору Уайту одновременно. — Чепуха, — рассердился мужчина. — Не бывает плохих учеников, бывают никудышные учителя. — Он решительно включил проигрыватель, и зал бывшей трапезной наполнился звуками «Бергамасской сюиты» Клода Дебюсси. — Мисс Шеферд, — доктор Уайт церемонно протянул ей руку, — позвольте пригласить Вас на танец. Гвендолин ничего не оставалось, как принять его приглашение. Они встали в позу, и танец начался. Гвен старательно тянула носки, делая размеренные маленький шаги, которые соединялись с плавными приседаниями и перемежались с чопорными реверансами, во время коих партнёры не в силах были оторвать взгляды друг от друга. Доктор Уайт двигался с неизменной царственной осанкой и манерно приподнятыми локтями, но, против правил, с опущенной головой. Мужчина просто не мог её поднять — ведь тогда он бы перестал видеть лица своей партнёрши, которая была ниже его на целую голову. Они танцевали менуэт - танец-объяснение в любви, самый красивый и торжественный из всех существующих. Порой люди называли его скучным, вычурным, лишённым огня и свободы движений. Однако Гвендолин тогда, когда она кружилась в этой нескончаемой восьмёрке, похожей на знак бесконечности, менуэт показался нежнейшим и по-настоящему чувственным. — Шарман, манифик, — на великолепном французском произнёс доктор Уайт, целуя тыльную сторону ладони Гвен по окончанию танца. Его рука была сухой и прохладной, а губы — горячими, и от этого контраста у неё задрожали колени. — Мерси, ма шер, — Гвендолин доверчиво улыбнулась, впервые не ощущая неловкости от пристального взгляда этого мужчины. — Без Вас бы я не справилась. Гвен подняла голову, рассчитывая услышать ироничный комментарий Ксемериуса по этому поводу, но демона в трапезной не оказалось. Надо же, подумала она, последний раз он проявлял такую тактичность только в присутствии де Виллера.